Наука. Общество. Оборона. 2025. Т. 13. № 2. С. 9–9. 

Nauka. Obŝestvo. Oborona. 2025. Vol. 13, no. 2. P. 9–9.

УДК: 94(47).084.9 + 929 Астафьев + 929 Никулин + 929 Окуджава + 929 Абдулин

DOI: 10.24412/2311-1763-2025-2-9-9

Поступила в редакцию: 21.03.2025 г.

Опубликована: 02.04.2025 г.

Submitted: March 21, 2025

Published online: April 2, 2025 

Для цитирования: Чумиков А.Н. Историческая достоверность и авторские интерпретации в произведениях о Великой Отечественной войне // Наука. Общество. Оборона. 2025. Т. 13, №2(43). С. 9-9. 

https://doi.org/10.24412/2311-1763-2025-2-9-9.

For citation: Chumikov A.N. Historical accuracy and author's interpretations in works about the  Great Patriotic War. – Nauka. Obŝestvo. Oborona = Science. Society. Defense. Moscow. 2025;13(2):9-9. (In Russ.). 

https://doi.org/10.24412/2311-1763-2025-2-9-9.

Конфликт интересов:  О конфликте интересов, связанном с этой статьей, не сообщалось.

Conflict of Interest: No conflict of interest related to this article has been reported.

    

© 2025 Автор(ы). Статья в открытом доступе по лицензии Creative Commons (CC BY). https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/ 

© 2025 by Author(s). This is an open access article under the Creative Commons Attribution International License (CC BY)

ОБЪЕКТИВНАЯ ИСТОРИЯ

Оригинальная статья

ИСТОРИЧЕСКАЯ ДОСТОВЕРНОСТЬ И АВТОРСКИЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ 

В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ О ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ

 Чумиков Александр Николаевич ¹

 ¹ Московский государственный лингвистический университет, 

г. Москва, Российская Федерация,

ORCID: http://orcid.org/0000-0002-7208-9783, e-mail: chumikov@pr-club.com

Аннотация: 

Исследуется процесс формирования памятной реальности в произведениях «солдатской прозы» о Великой Отечественной войне. Для углубленного и сопоставимого анализа отобраны роман В. Астафьева «Прокляты и убиты», «Воспоминания о войне» («Фронтовой дневник») Н. Никулина, повесть Б. Окуджавы «Будь здоров, школяр!» и мемуары М. Абдулина «От Сталинграда до Днепра». Историко-политические и социально-психологические оценки произведений осуществляются с помощью таких выбранных автором статьи параметров, как политическая конъюнктура периода издания книги, отношение писателя к власти и государственному устройству своей страны; ролевой статус писателя, его кругозор и профессиональная компетентность относительно происходящих событий и действующих в них персон; образы положительных и отрицательных героев, претензия писателя на демонстрацию исторической правды. Показано, как «коммуникативная» («живая») историческая память писателя-очевидца войны трансформируется в «культурную» память последователей и служит основой для создания у целевых аудиторий стереотипов восприятия отечественной истории, соотносимых с исторической достоверностью и актуальными задачами государственной политики. Предложенная аналитическая модель призвана помочь исследователю и массовому потребителю художественно-мемуарных продуктов разобраться в причинах появления именно такой «правды», а затем определить ее актуальность для текущего момента.   

Ключевые слова: солдатская проза, памятная реальность, историческая достоверность, авторская интерпретация, политическая конъюнктура, Великая Отечественная война, мемуары, В.П. Астафьев, Н.Н. Никулин, Б.Ш. Окуджава, М.И. Абдулин, А.И. Солженицын, И.В. Сталин, Сталинградская битва, форсирование Днепра

ВВЕДЕНИЕ

К настоящему времени накоплен огромный массив художественных, художественно-мемуарных произведений и дневниковых записей о Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Вокруг них сформировались литературные ниши, наиболее популярные из которых закреплены в понятиях «генеральская» и «лейтенантская» проза. 

В первой из них присутствуют воспоминания лиц высшего командного состава Вооруженных Сил. Эти книги квалифицируются как исторические документы с высокой степенью достоверности, а интерес к ним мотивирован значительной осведомленностью авторов о ходе военных действий. При этом исследователи выделяют и проблемные характеристики мемуаров советских военачальников. Среди них: невысокий литературный уровень; умолчание о собственных и преувеличение чужих ошибочных решений и неблаговидных поступков; апологетика и славословие в адрес правившей Коммунистической партии и советского строя; узость источниковой базы как следствие недостаточного внимания авторов к ее архивной верификации [13]. 

Вторая, «лейтенантская» ниша, охватывает писателей, принимавших непосредственное участие в Великой Отечественной войне на должностях младших офицеров. В честь 100-летия ряда писателей-фронтовиков (Ю. Бондарев, Б. Васильев, В. Быков, В. Богомолов), Ассоциация союзов писателей и издателей России объявила 2024-й год Годом лейтенантской прозы.  Рассуждая о вкладе «лейтенантов» в литературу, А. Твардовский говорил, что «эти молодые писатели сами выше лейтенантов не поднимались и дальше командира полка не ходили. Эти досконально знают жизнь роты, взвода, батареи, они видели пот и кровь войны на своей гимнастерке» [10, с. 203]. 

На наш взгляд, к этим двум направления следует добавить и «солдатскую прозу». Это понятие, в отличие от предыдущих, не имеет каких-либо рамочных обозначений, а в ряде случаев употребляется синонимом прозы «лейтенантской». Мы выделяем его в отдельную категорию, имея в виду авторов из числа рядового и сержантского состава, чьих произведений в пространстве известной широкому читателю «большой» литературы насчитывается буквально единицы. Данный пробел обосновывается сравнительно низким уровнем общей грамотности рядовых солдат, тяжестью испытаний, прямыми запретами ведения дневников в годы войны, а также диапазоном восприятия событий [19].

К началу 1990-х гг. изданные в СССР подборки «генеральской» и «лейтенантской» прозы составляли основу произведений о Великой Отечественной войне и в целом соответствовали государственной политике в области памяти об этой войне, включая оценку роли в ней советского народа с его ведущим вкладом в Великую Победу. Однако провозглашенный во второй половине 1980-х гг. курс государства на «перестройку» и «гласность» и период 1990-х вызвали к жизни новые произведения иной направленности, а также сделали возможным публикацию ранее запрещенных в СССР изданий, включая книги о войне. Они создавались как фронтовиками, так и писателями последующего поколения; подавались читателю большими тиражами и под лозунгом ранее скрываемой «исторической правды», приобретая высокую популярность. 

Среди таких книг «Ледокол» В. Суворова (1989, здесь и далее указываются даты первых публикаций в СССР/России), где  ответственность за развязывание Великой Отечественной войны возлагается на советское руководство; «Архипелаг ГУЛАГ» А. Солженицына (1990), показывающий эту войну как череду людских потерь и ошибок военного и гражданского руководства страны; «Генерал и его армия» Г. Владимова (1994) с идеализацией А. Власова и рассуждениями о возможности его Русской освободительной армии (РОА) стать «третьей силой» в войне (где первые две – Советский Союз и фашистская Германия) и построить альтернативную Россию.  

В этом ряду и произведения «солдатской прозы» участников войны: повесть Б. Окуджавы «Будь здоров, школяр!» (1961), мемуары М. Абдулина «От Сталинграда до Днепра» (1985), роман В. Астафьева «Прокляты и убиты» (1994-95) и «Воспоминания о войне» («Фронтовой дневник») Н. Никулина (2008), которые будут рассматриваться в статье подробно.

В первые десятилетия XXI в., включая год 80-летия Победы, все названные произведения активно переиздавались (ограничения коснулись «Ледокола» В. Суворова, хотя издание и в 2025 г. присутствует на маркетплейсах. – А.Ч.). Несмотря на наличие вокруг них некоторого количества критических отзывов, эти книги по-прежнему воспринимаются массовым сознанием как образцы «исторической правды». Отсюда наше исследование ставит целью формирование модели, способной дать ориентиры ученым и широкой аудитории потребителей для оценки произведений о Великой Отечественной войне с учетом их авторских мотиваций и на предмет соответствия исторической достоверности и текущим государственным интересам.

ОБЗОР ЛИТЕРАТУРЫ

Роман В. Астафьева «Прокляты и убиты» вызвал наиболее масштабные дискуссии. Критики оценивали его главным образом позитивно, как «правду о войне» и продолжение традиции, заложенной Л.Н. Толстым и В.М. Гаршиным [18]. 

Спектр оттенков этой «правды» отражен в диссертации Э. Британ «Роман В.П. Астафьева “Прокляты и убиты”: авторская концепция трагического». В их числе оригинальная концепция трагического, глубина авторского освоения военной действительности, «эсхатологическое мироощущение рубежной эпохи»; образы и мотивы философско-религиозного содержания, рассуждения о бессмысленности насилия и т.д. [5].

Однако встречаются отрицательные и даже резко негативные оценки. По мнению В. Зеленкова, книга искажает правду o Великой Отечественной войне в деталях, существе дела и в плане «исторической достоверности» [8]. 

П. Гончаров опровергает утверждение o традиционности «Проклятых и убитых», считает роман проявлением общей перестроечной тенденции и сравнивает его с произведениями А. Солженицына и ему подобных авторов –«разоблачителей» идеологии и политической системы СССР 1920-80-х гг. [6].

Примером разгромных откликов стали публикации О. Давыдова. В многостраничном эссе («психоаналитическом исследовании») он называет В. Астафьева «певцом чревных типов» и обвиняет его в «пропаганде скотства». Разбор смысловых блоков романа сопровождается «говорящими» подзаголовками: «Фекалиада», «Мудрость брюха», «Утроба – вот мой бог». По мнению О. Давыдова, в романе происходит недопустимая идентификация сталинского и гитлеровского режимов, порой даже в пользу второго [7].

«Воспоминания о войне» Н. Никулина получили многочисленные и противоречивые отклики на специализированных сайтах, форумах и в социальных сетях и незначительное число публикаций в традиционных медиа. Так, материал В. Малышева в «Литературной газете» «Правда солдата Никулина. Конспект с комментариями» почти полностью состоит из фрагментов текста, сопровождаемых кратким резюме: «В книге Никулина есть поразительные страницы, свидетельствующие о неоспоримом моральном превосходстве русского солдата над гитлеровцами, которые надменно считали, что воюют со страной недочеловеков» [12].

Активисты общества «Мемориал» (1) восприняли появление «Воспоминаний» как «замечательное» событие и «прямой ответ тем, кто сейчас диктует обществу, как надо думать и говорить о войне». По их мнению, у автора «вызывало неприятие то, что происходило в брежневскую эпоху с памятью о войне», когда «власть пыталась поменять войну на победу» [22].

В развернутой аналитической публикации А. Пекарша и Г. Пернавского «Война Николая Никулина: правда и ложь мемуаров» приведены примеры некорректных интерпретаций автором исторических событий, прямых искажений, документально подтвержденных данных, выдуманных историй. Эксперты отмечают общую негативную тональность книги. «Если человек в описании Н. Никулина умелый воин и хороший специалист – следом он обязательно алкоголик, насильник, наделен физическими недостатками и т.п. Если описание человека начинается с положительных качеств – жди беды: это практически неизбежно, как в плохом детективе, будет последняя сволочь».

В книге есть «умные» немцы и «глупые» наши. Сержант Н. Никитин знает, как правильно действовать командирам всех рангов вплоть до Верховного Главнокомандующего. У Н. Никулина опухшие солдаты хлебают пустую баланду, «а рядом офицер жрет масло». А. Пекарш и Г. Пекарский видят у автора книги ненависть и «яростное желание именно свой личный взгляд на войну навязать всем как единственно правильный» [19]. 

Произведение Б. Окуджавы «Будь здоров, школяр» определяется исследователями как «фронтовая лирическая повесть» [11, с. 7]. М. Александрова считает, что автор осуществляет в ней рецепцию «Войны и мира» Л. Толстого. Этот роман был воспринят Окуджавой как «урок отрезвления от героических иллюзий, искушающих человека не только в канун испытаний, по неведению предстоящего, но и задним числом, при воссоздании былого». Окуджава признает родство своего героя с юнкером Николаем Ростовым. Солдатский статус в определенной ситуации оказывается для обоих чем-то вроде патента на мужественность. Сходство прослеживается до того момента, когда толстовский герой поддается искушению «украшенного» рассказа о пережитом, и на этом-то рубеже автор «Школяра» определяет собственную позицию: рассказать о войне не как нужно, а как есть [2].

М. Позина усматривает в повести «что-то роднящее ее с романом Э.-М. Ремарка “На Западном фронте без перемен”. У Окуджавы присутствует то же нарастающее чувство абсурдности происходящего, не отпускающее героя повести ни на мгновение». Критик оценивает «Школяра» как уникальное явление для советской литературы, противоположное общему канону официальной прозы о Великой Отечественной войне. Это правда о войне глазами вчерашнего школьника; в ней есть эпизоды о близости смерти, о голоде на передовой, о неразберихе в приказах, о чувстве одиночества и обреченности. «Герою отечественной литературы полагалось быть храбрецом и романтиком, идейным борцом с фашизмом. Но Окуджава показал оборотную сторону войны со всем ее иррационализмом…, абсолютную незащищенность солдата и его естественную боязнь смерти» [20].

М. Александрова замечает, что критики постсоветского времени ставили на вид писателю его «романтизм», не позволяющий взглянуть прямо на самое страшное и показать героизм. М. Позина, напротив, утверждает, что личный фронтовой опыт навеки излечил писателя от экстремальной романтики, показав неприглядную изнанку военного быта.

Сам писатель признавался, что В. Некрасов, К. Симонов, В. Быков, Г. Бакланов, Ю. Бондарев – «всё это грозное, трагическое, героическое, кровавое» служило для него «возвышенным уроком» [17, с. 384].

Исследовательских работ по книге М. Абдулина «От Сталинграда до Днепра» практически нет. Отзывы на «книжных» сайтах сходные и преимущественно положительные, например: 

• «Мясорубка войны глазами психологически устойчивого, но при этом тонко чувствующего и очень наблюдательного человека. Особенная ценность мемуара в том, что это история бойца с самого что ни на есть "переднего края"… Трэш и угар боев, подробности окопного быта переданы автором настолько живо, что читатель начинает ощущать себя в самой гуще трагических событий» (https://mybook.ru/author/mansur-abdulin/ot-stalingrada-do-dnepra/reviews/?ysclid=m8cuw0t0xd859191161...; 

• «Не сглаживается неприглядная правда войны, но нет отчаяния и беспросветного уныния. Автор честен, справедлив, скромен» (https://otzovik.com/reviews/kniga_ot_stalingrada_do_dnepra-mansur_abdulin/?ysclid=m8cuyhwatu79885868...

Некоторая критика мемуаров М. Абдулина обнаружена на портале «Вики Чтение»: «Тяжелые бои приводили к большим потерям, фактически дивизия несколько раз обновляла свой состав. Вместе с тем характер потерь несколько отличается от описанного М. Абдулиным. Память участника событий выхватывает отдельные драматичные эпизоды операций, проецируя на них потери за целый период. Несколько преувеличивает автор также частоту и объемы поступающего пополнения. Все эти мелкие погрешности человеческой памяти не мешают мемуарам оставаться ценным свидетельством простого солдата» [9].

МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Для исследования выбраны художественно-мемуарные произведения категории «солдатская проза» как изученной в наименьшей степени. В основном фокусе анализа находятся произведения В. Астафьева («Прокляты и убиты») и Н. Никулина («Воспоминания о войне»). Сравнительным референтным автором по отношению к писателю В. Астафьеву выступает также профессиональный литератор Б. Окуджава («Будь здоров, школяр!»); а для самодеятельного автора Н. Никулина («Воспоминания о войне») – аналогичный по литературному статусу М. Абдулин («От Сталинграда до Днепра»). При этом «непрофессионализм» двух последних авторов условен: мемуары М. Абдулина, художника-оформителя на металлургическом комбинате в послевоенный период, выходили в литературной обработке Г. Юдиной; а Н. Никулин, будучи ведущим научным сотрудником Государственного Эрмитажа и автором многих книг по истории искусства, видимо, хотел издать свой «Фронтовой дневник» именно в такой форме.

Все авторы, будучи участниками Великой Отечественной войны, являются носителями «коммуникативной» («живой») исторической памяти. Однако в дальнейшем она преобразуется в «культурную» память последователей и служит основой для коммеморативных (памятных) практик, используемых для формирования актуальной истории в политических целях [3]. 

По мнению некоторых ученых, коммеморативная (мемориальная) модель освоения прошлого, построенная на интерпретациях событий, возобладала над фиксирующей факты исторической моделью, что означает утрату прошлым своего органичного и безусловного характера [15, с. 112].

Наше исследование «солдатской прозы» представляет собой распознавание мотиваций авторов, главными для которых при создании мемуарно-художественного продукта становятся заданные стереотипы (установки) их сознания. Мы намерены также определить уровни событийной достоверности произведений, где основным критерием служит возможность верификации представленных писателями сведений.   

Для реализации этих задач автором статьи предлагаются критерии, по которым профессиональный исследователь, а вслед за ним и рядовой читатель сможет составить собственный, максимально объективированный взгляд на события Великой Отечественной войны и другие исторические прецеденты, отраженные в том или ином художественном произведении:

• политическая конъюнктура периода издания книги,

• отношение писателя к власти и государственному устройству своей страны,

• ролевой статус писателя, его кругозор и профессиональная компетентность относительно происходивших в годы войны событий и действующих в них персон;

• образы положительных и отрицательных героев,

• претензия писателя на демонстрацию исторической правды.

РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

В период создания и выхода романа В. Астафьева «Прокляты и убиты» (1990-1994 гг.) СССР и «социалистический лагерь» прекратили свое существование, наступило время новой России, а критика советской эпохи в целом и связанных с ней событий, включая ситуации Великой Отечественной войны, стала не просто допустимой, но популярной, а порой и желательной. Прежние взгляды, воспевающие и прославляющие «лучший в мире строй», решительно отвергались. Произведение писателя создано в полном соответствии с данным контекстом и даже выходит за его «усредненные» рамки: власть у В. Астафьева негативна как таковая, она «всегда бессердечна, всегда предательски постыдна, всегда безнравственна» [4] (2). Ее лидеры предстают как злодеи: «Сталин привычно обманывал народ, врал напропалую»; Ленин – «выродок из выродков..., до второго распятия Бога и детоубийства дошедший»; даже А.В. Суворов плох, поскольку «истаскал за собою по Европе, извел тучи русских мужиков». И.В. Сталин, по мнению В. Астафьева, вполне сопоставим с А. Гитлером, а большевизм – с нацизмом, в котором автор видит некоторые более рациональные и даже человеколюбивые черты.

Повесть Б. Окуджавы «Будь здоров, школяр!» опубликована в 1961 г., во время хрущёвской «оттепели», когда стали возможными, с одной стороны, разоблачения «сталинского режима», а с другой – некоторые литературные «вольности». Писатель не воспользовался первой возможностью, а вторую реализовал в виде скорбно-лирического повествования о войне, которое критиковалось, скорее, не за «искажение действительности», а за недостаточно жесткое описание различных сторон Великой Отечественной войны.

Модальность мемуаров Н. Никулина «Воспоминания о войне», изданных в 2008 г., в целом соответствует тем же трендам, что и у В. Астафьева. Никулин клеймит «подлость большевистского строя»; утверждает, что как в мирное время, так и на фронте «проводились аресты и казни самых работящих, честных, интеллигентных, активных и разумных людей»; что русские мужики «оказались между двумя геноцидами», что Победа достигалась за счет «уничтожения русской нации». И.В. Сталин у Никулина – тот, кто, «не обремененный ни совестью, ни моралью, ни религиозными мотивами создал… партию, развратившую всю страну» [14] (3).

Книга М. Абдулина «От Сталинграда до Днепра» (1985) несет противоположные установки и соответствует как советской патриотической стилистике, так и ее возобновлению в 2010-х – 2020-х гг. Известно, например, что в «брежневский», «постбрежневский» до 1985 г. и текущий исторический периоды было принято избегать обвинений И.В. Сталина в глобальных репрессиях и подвергать сомнению охват ими всех членов семей «врагов народа». В мемуарах Абдулина мы встречаем эпизод с приемом в партию бойца, добровольно ушедшего на фронт. Автор книги (парторг) советуется с полковым комиссаром, как быть с проблемной формулировкой «Сын кулака» в анкете солдата.  Тот отвечает: «Это не имеет никакого значения» [1] (4).

У М. Абдулина есть и прямые фактологические противопоставления образам и ситуациям, созданным в «Воспоминаниях» Н. Никулина. Тот пишет, что «не было на передовой “За Сталина!” Комиссары пытались вбить это в наши головы». Но в описаниях М. Абдулина слова «За Родину, за Сталина!» звучат почти в каждой атаке.

Отношения М. Абдулина к своей стране выражается фразой: «Я всерьез боялся, что если я погибну, то погибнет наша Родина».

В. Астафьев, рядовой Великой Отечественной войны, претендует на право давать масштабные оценки не только текущей ситуации, но также историческим процессам. Заключения писателя касаются коммунистического учения («создано в Германии и … завезено в Россию оголтелой бандой самоэмигрантов»), политики руководства страны в целом; хода операций Великой Отечественной войны и предыдущих военных кампаний, например периода боев у озера Хасан 1938 г. и войны с Финляндией 1939–1940 гг.; вклада в Великую Победу армии и гражданского населения и т.д. Собственные рассуждения нередко вкладываются писателем в уста советских и германских генералов, с которыми В. Астафьев никак не мог общаться напрямую.

Б. Окуджава четко формулирует приземленную роль солдата на войне и не выходит за ее рамки даже в художественной повести: «Крик командира – беги, исполняй, оглушительно рявкай “Есть!”, падай, ползи... Шуршание мины – зарывайся в землю, рой ее носом, руками, ногами, всем телом, не испытывая при этом страха, не задумываясь. Котелок с перловым супом – выделяй желудочный сок, готовься, урчи, насыщайся, вытирай ложку о траву. Гибнут друзья – рой могилу, сыпь землю, машинально стреляй в небо… Я делаю то, что мне положено» [16] (5).

Но авторское кредо Б. Окуджавы не сводится к фиксации своего локального места в боевых действиях. Писатель показывает, как и на фронте можно не «подчиняться войне беспрекословно», а оставаться совестливым, любящим, тонко чувствующим человеком. Намеченные в книге линии продолжаются в последующем творчестве Б. Окуджавы: например, тема любви к женщине как «даме сердца», а не «фронтовой подстилке» (так у В. Астафьева и Н. Никулина) развивается в фильме «Женя, Женечка и “катюша”» по сценарию писателя и его стихотворении «Разговор перед боем» («Господин генерал, слава для убитых, а живому нужна женщина его»).  

Оценочные приемы Н. Никулина схожи с методами подачи информации А. Солженицыным в книге «Архипелаг ГУЛАГ». Тот приводит следующие источники для своих выводов о «зверствах режима»: на личном уровне – «один врач», «один офицер», «полуграмотный печник», «мужик с шестью детьми», «молодой узбек». На обобщенном уровне: «вот говорят», «есть молва», «если верить рассказам». Содержание информации: «был глухой слух, что 150 человек сожгли»; «один сапожник рассказал, как 300 человек чекисты заморозили»; «один чувашонок болтал, что 900 человек расстреляли» и т.д. [21].

И у Н. Никулина так: «все побежали, а начальство раньше всех», «в атаках комиссаров не было» и т.д. При этом если у В. Астафьева аналитический разбор известных персонажей подменяется эмоциональными оценками, то Н. Никулин выдает за правду байки-анекдоты. Например, о том, как едущий на Берлин кортеж маршала Г.К. Жукова обогнал грузовик с «иваном» («ему приказали скорей доставить боеприпасы на передовую»). Маршал приказывает догнать и остановить машину, рвет в клочья права «ивана» и приказывает: «Избить, обоссать и бросить в канаву!»

Другая байка повествует, как немцы оставили цистерны со спиртом, в котором захлебнулись и утонули напившиеся советские бойцы.  

На легенду похож и рассказ автора о самом себе. Сначала он предстает как «обовшивевший, опухший, грязный дистрофик», … не имеющий ни бодрости, ни выправки». Но позже перед нами уже бравый вояка, который оказывается свидетелем якобы убийства двумя офицерами ребенка (Н. Никулин не видел этого), «дает майору в ухо» и остается безнаказанным.  

М. Абдулин рассказывает и трактует исключительно то, чему сам был свидетелем на войне. Что касается отношений к высокому начальству, то автор, наблюдавший прибытие на командный пункт генерала А.И. Родимцева, позволяет себе лишь следующую констатацию: «На КП нашего полка прибыл сам генерал Родимцев, разгневанный, что стоим как столбы».

Но даже по отношению к одним и тем же событиям, увиденным собственными глазами, оценки разные. У всех авторов мы встречаем суровые описания голодных дней, неудобной одежды, вшей; смертей и тяжелых ранений, трусости и даже стрельбы по своим. При этом В. Астафьев и Н. Никулин практически в каждом случае увязывают это с обвинением командиров, власти, системы; М. Абдулин, не сглаживая страшных картин, делает акцент на объяснении причин, сочувствии и товарищеской помощи; а Б. Окуджава сожалеет и стремится избежать натуралистических подробностей. 

И В. Астафьев, и М. Абдулин описывают трагическую и одновременно героическую военную операцию по форсированию советскими войсками Днепра в 1943 году. У обоих авторов это сгусток ужасов и людских страданий. Но В. Астафьев подает события в ракурсе бесцельной бойни, безнадежности людских судеб; преступных приказов начальства, «окопавшегося» на безопасном левом берегу Днепра. У М. Абдулина, участника ложной переправы, самой жестокой части операции, присутствует понимание военного маневра, призванного отвлечь противника от места реального наступления, что позволило спасти много других человеческих жизней. 

Противоположна трактовка писателями образов положительных и отрицательных героев. У В. Астафьева те и другие превращаются в обобщенных типажей. Среди положительных персонажей боец Зеленцов. Он «угрелся» в клубе, спал, пьянствовал, играл в карты, а когда солдата обнаружил капитан Дубельт, Зеленцов обругал его и «поддел на кумпол, разбил очки и нос». Состоялся показательный суд, приговоривший Зеленцова к штрафбату. Но для автора он «кореш, товарищ, друг», вызывающий сочувствие.

Значительно более масштабен у В. Астафьева ряд героев отрицательных. Это судьи, исполнители приговора и вообще все причастные к расстрелу объявленных дезертирами братьев Снигирёвых. По мнению писателя, они не заслужили такой кары за свой проступок (речь идет о зиме 1942 г.): просто ушли домой на три дня, а на четвертый вернулись. Совокупным отрицательным героем становится «надзорное войско», двигающееся за фронтом: «строгое, умытое, сытое, с бабами, с музыкой, установками для подслушивания, пыточными инструментами, с трибуналами, следственными и другими отделами».

Не просто критику, а ненависть В. Астафьева вызывают политработники: «на каждого воюющего по два-три воспитателя»; «партийная челядь, комсомольские и прочие начальники-дармоеды». Начальник политотдела дивизии полковник Мусенок становится одним из главных героев романа. Он читает пустые нотации бойцам, «жирует», заводит любовницу. В итоге положительный герой, боевой офицер Щусь, устраивает подрыв на мине машины Мусенка и таким образом, при всеобщей негласной поддержке, избавляет армию от отрицательного героя, не совершившего, впрочем, никаких преступлений. В целом получается, что заслуживающие уважения персонажи В. Астафьева – те, кто игнорирует существующие законы и уставы, а воюет по собственному усмотрению.

Отрицательными героями становятся в романе и немцы (фашисты). Однако персональные описания представителей врага вызывают порой сочувствие и даже уважение. А «хороший» немец, по версии В. Астафьева, лучше «плохого» нашего.

Б. Окуджава в принципе не стремится выписывать позитивный или негативный «образ». В его понимании «мы все – войны шальные дети, и генерал, и рядовой», а право формировать представления о них он оставляет за читателем.  Мемуарный почерк Н. Никулина характеризуется ориентацией на негатив, поиском отрицательных черт у большинства персонажей книги. 

Иные подходы и описания у М. Абдулина: «Хороший был у нас комиссар… В разговоре выяснилось, что он чуваш, что дома у него остались малые дети, семья из пяти человек»; «Комиссар В. Егоров снялся с острова последним» (речь идет о том самой ложной переправе на «остров смерти». – А.Ч.); «Комсорг наш не трусливый». «Горит танк, вот-вот взорвется. Выпрыгивает танкист в пламени и кричит: “Спасите полковника!”» Автор книги вытаскивает из танка, с перебитыми ногами, батальонного комиссара танковой бригады Г. Прованова.

Коснемся, наконец, претензий писателей на «историзм» – демонстрацию исторической правды. У Б. Окуджавы и М. Абдулина таких претензий нет. В. Астафьев и Н. Никулин, заявляя исключительно о своих личных впечатлениях и позициях, тем не менее превращают их в глобальные выводы и отрицают всякую иную правду о войне:

• «Я не был на той войне, что описана в сотнях романов и повестей …, – пишет В. Астафьев. – К тому, что написано о войне, я как солдат никакого отношения не имею. Я был на совершенно другой войне».   

• Позиция Н. Никулина аналогична: «Мемуары… Кто их пишет? … Те, кто был около войны. Во втором эшелоне. В штабе. Либо продажные писаки, выражавшие официальную точку зрения… Симонов, “честный писатель”, что он видел? … Писал с апломбом, а все это – прикрашенное вранье.  А шолоховские “Они сражались за Родину” – просто агитка! О мелких шавках и говорить не приходится».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В романе В. Астафьева «Прокляты и убиты» и «Воспоминаниях о войне» Н. Никулина практически все смыслы и иллюстрирующие их факты приводят к негативным коннотациям. Адекватная, на наш взгляд, оценка этих проявлений представлена в рецензии А. Пекарша и Г. Пернавского, где мотивация авторов определяется как вымещение – «форма психологической защиты, при которой негативная эмоциональная реакция направлена не на ситуацию, вызвавшую психическую травму, а на объекты, не имеющие к психотравме отношения». Это заставляет авторов «выискивать, смаковать, а иногда и додумывать негативные ситуации и поступки» [19]. Причем если роман В. Астафьева является, безусловно, ярким художественным романом, то «Фронтовой дневник» не может быть отнесен к таковым. 

Оба произведения следует оценить, как написанные под влиянием жестких стереотипов отторжения советского государства и его официальных представителей как таковых. Проблема заключается в том, что под влиянием этих стереотипов авторы заявляют претензию на глобальную «историческую правду» о Великой Отечественной войны, игнорируя свою существенно ограниченную роль солдата-очевидца и слабую компетентность как исследователя при анализе событий войны. Роман и «Воспоминания» следует признать в значительной мере не соответствующими показателям обобщенной, а в ряде случаев и частной исторической достоверности.  

Повесть Б. Окуджавы «Будь здоров, школяр!» и мемуары М. Абдулина также содержат перечень лично увиденных и пережитых авторами военных эпизодов. Но их можно отнести к категории фронтового дневника: в первом случае – представленного в художественной форме, а во втором – в литературно обработанных воспоминаниях на документальной основе. Эти эпизоды есть локальная часть «большой» исторической правды, растворенной в миллионах писем и дневников участников Великой Отечественной войны, опубликованных в печати, попавших в пространство Интернета или хранящихся в домашних архивах.  Значимость каждого из них определяется и усиливается по мере роста аудитории, получившей к ним доступ. 

Произведения, подобные тем, что разобраны в настоящей статье, формируют памятную реальность (историческую память) – представления современных и будущих поколений о сущности прошедшей войны и отечественной истории в целом. Такие представления должны актуализироваться в соответствии с текущими интересами государства и общества (исторической политикой государства) и не должны ориентироваться на абстрактную «правду». Само понятие «актуальность» определяется прежде всего фактами, подлежащими верификации (фактчекингу). В книгах В. Астафьева и Н. Никулина большинство фактов не верифицируется; в повести Б. Окуджавы верификация не требуется; в мемуарах М. Абдулина основные факты выверены и отсюда достоверны. 

Однако стереотипы в сознании целевых групп формируются не только фактами как таковыми, но их подбором, компоновкой и интерпретацией. В романе В. Астафьева и «Воспоминаниях» Н. Никулина и верифицированные факты, и выдуманные события содержат интерпретации, в существенной мере не отвечающие интересам государства в плане формирования его достойной истории, формирования образа его прошлого в интересах формирования образа будущего.   

Предложенная в статье модель предлагает исследователям и потребителям дополнительные инструменты для изучения и формирования культуры восприятия художественно-мемуарных артефактов с последующим закреплением собственной позиции.

Примечания

1. 4 октября 2016 г. Минюст РФ внес «Международный Мемориал» в реестр некоммерческих организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
2. Здесь и далее цит. по: Астафьев В.П. Прокляты и убиты: роман. Москва: Изд-во АСТ, 2022. 896 с. 
3. Здесь и далее цит. по: Никулин Н.Н. Воспоминания о войне. Москва: Изд-во АСТ, 2020. 352 с. (Фронтовой дневник). 
4. Здесь и далее цит. по: Абдулин М.И. От Сталинграда до Днепра. Москва: Яуза-каталог, 2019. 285 с.
5. Здесь и далее цит. по: Окуджава Б.Ш. Будь здоров, школяр! // Онлайн-библиотека Lit-Ra.su. URL: https://lit-ra.su/bulat-okudzhava/bud-zdorov-shkolyar/

Список литературы

1. Абдулин М.И. От Сталинграда до Днепра. Москва: Яуза-каталог, 2019. 285 с.
2. Александрова М.А. Диалог с Л.Н. Толстым в повести Булата Окуджавы «Будь здоров, школяр!» // Сибирский филологический журнал. 2013. № 2. С. 164-171. URL: https://journals.tsu.ru/uploads/import/1316/files/_Александрова.pdf
3. Арнаутова Ю.А. Культура воспоминания и история памяти // История   и   память: Историческая культура Европы до начала Нового времени / Под ред. Л.И. Репиной. Москва: Кругъ, 2006. С. 47-55. URL: http://ec-dejavu.ru/c-2/Cultural_Memory.html
4. Астафьев В.П. Прокляты и убиты: роман. Москва: Изд-во АСТ, 2022. 896 с.
5. Британ Э.Л. Роман В.П. Астафьева «Прокляты и убиты»: авторская концепция трагического. Автореферат дис. … канд. филол. наук. Москва: 2012. URL: https://new-disser.ru/_avtoreferats/01005518029.pdf?ysclid=m1w8ajjz2x211139144
6. Гончаров П.А. «Снятие покровов»: специфика позиции автора в романе В. Астафьева «Прокляты и убиты» // Вестник ТГУ. Гуманитарные науки. Вып. 1(21), 2001. С. 58-63. URL: https://elibrary.ru/download/elibrary_16354237_97700784.PDF
7. Давыдов О. Нутро. О военном эпосе Виктора Астафьева // Перемены. Толстый веб-журнал. URL: https://www.peremeny.ru/column/view/839/
8. Зеленков B. Кoмy война, a кoмy мать родна // Haш современник. 1997. № 9. С. 7.
9. Исаев А. Советская пехота в бою. Мансур Абдулин и его подразделение // Вики Чтение [электронный ресурс]. URL: https://biography.wikireading.ru/243889?ysclid=m8cv23xesd72989634
10. Кондратович А. Ровесник любому поколению. Документальная повесть о Твардовском А.Т. Москва: Современник, 1984. С. 203.
11. Лейдерман Н.Л. Современная художественная проза о Великой Отечественной войне: тенденции развития. Автореф. дис. … канд. филол. наук. Москва: 1967. С. 7.
12. Малышев В. Правда солдата Никулина. Конспект с комментариями // Литературная газета. 9 октября 2019 г. URL: https://lgz.ru/article/pravda-soldata-nikulina/
13. Мамяченков В.Н. Мемуары высших советских военачальников как источник по истории Второй мировой войны // Вклад Урала в военную мощь России. 13-е Уральские военно-исторические чтения, посвященные 80-летию победы под Сталинградом: сборник научных статей. Екатеринбург: Сократ, 2022. С. 420-424. URL: https://elar.urfu.ru/handle/10995/117182
14. Никулин Н.Н. Воспоминания о войне. Москва: Изд-во АСТ, 2020. 352 с. (Фронтовой дневник).
15. Нора П., Озуф М., де Пюимеж М., Винок М. Франция – память / пер. с фр. С-Пб.: Изд-во С.-Пб. ун-та, 1999. 328 с. С. 112.
16. Окуджава Б.Ш. Будь здоров, школяр! // Онлайн-библиотека Lit-Ra.su.  URL: https://lit-ra.su/bulat-okudzhava/bud-zdorov-shkolyar/
17. Окуджава Б.Ш. Искусство кройки и шитья: Рассказы, повести. Екатеринбург: У-Фактория, 2002. 393 с. С. 384.
18. Павловская Х. Изображение войны в творчестве Виктора Астафьева (на материале романа «Прокляты и убиты») // Новая русистика. 2022. Vol. 15, iss. 1, pp. 55-66. URL: https://doi.org/10.5817/NR2022-1-4
19. Пекарш А., Пернавский Г. Война Николая Никулина: правда и ложь мемуаров // Фонд сохранения исторической памяти «Я помню». 12.05.2015. URL: https://iremember.ru/materials/otzyvy-iz-knig/voyna-nikolaya-nikulina-pravda-i-lozh-memuarov/?ysclid...
20. Позина М.В. Крушение романтических иллюзий в повести Б. Окуджавы «Будь здоров, школяр» // Вопросы литературы. 2018. № 4. С. 209-214. DOI: 10.31425/0042-8795-2018-4-209-214 
21. Солженицын А.И. Архипелаг Гулаг, 1918-1956: опыт художественного исследования [в 3 т.] Москва: ПРОЗАиК, 2009.
22. Щербакова И. Николай Никулин. Воспоминания о войне // Международный мемориал. Проект «Уроки истории» [электронный ресурс]. 05.04.2010. URL: https://stg.old.urokiistorii.nppsatek.com/article/969?ysclid=m8bqb9l6a686211054

Информация об авторе

Чумиков Александр Николаевич, доктор политических наук, профессор, профессор кафедры коммуникационных технологий Института международных отношений и социально-политических наук Московского государственного лингвистического университета, г. Москва, Российская Федерация.

Автор-корреспондент

Чумиков Александр Николаевич, e-mail: chumikov@pr-club.com

OBJECTIVE HISTORY

Original Paper

Historical accuracy and author's interpretations 

in works about the Great Patriotic War

Alexander N. Chumikov ¹

¹ Moscow State Linguistic University, 

Moscow, Russian Federation,

ORCID: http://orcid.org/0000-0002-7208-9783, e-mail: chumikov@pr-club.com

Abstract: 

The process of formation of memorable reality in the works of "soldier's prose" about the Great Patriotic War is studied. For in-depth and comparative analysis, the novel "Cursed and Killed" by V. Astafyev, "Memories of the War" ("Frontline Diary") by N. Nikulin, the story "Be Healthy, Schoolboy!" by B. Okudzhava and the memoirs "From Stalingrad to the Dnieper" by M. Abdulin are selected. Historical-political and socio-psychological assessments of the works are carried out using such parameters selected by the author of the article as the political situation of the period of publication of the book, the writer's attitude to the authorities and the state structure of his country; the role status of the writer, his outlook and professional competence regarding the events taking place and the persons acting in them; images of positive and negative heroes, the writer's claim to demonstrate the historical truth. It is shown how the "communicative" ("living") historical memory of a writer-eyewitness of the war is transformed into the "cultural" memory of followers and serves as the basis for creating stereotypes of perception of national history in target audiences, correlated with historical authenticity and current tasks of state policy. The proposed analytical model is designed to help the researcher and the mass consumer of artistic and memoir products to understand the reasons for the emergence of precisely this "truth", and then determine its relevance for the current moment.

Keywords: soldier's prose, memorable reality, historical authenticity, author's interpretation, political conjuncture, Great Patriotic War, memoirs, V.P. Astafyev, N.N. Nikulin, B.Sh. Okudzhava, M.I. Abdulin, A.I. Solzhenitsyn, I.V. Stalin, the Battle of Stalingrad, forcing the Dnieper

References

Information about the author 

Alexander N. Chumikov, Dr. Sci. (Politics), Professor; Moscow State Linguistic University, Moscow, Russian Federation.

Corresponding author

Alexander N. Chumikov,  e-mail: chumikov@pr-club.com  

Nauka. Obŝestvo. Oborona. 2025. Vol. 13, no. 2. P. 9–9.