Наука. Общество. Оборона. 2026. Т. 14. № 1. С. 5–5. 

Nauka. Obŝestvo. Oborona. 2026. Vol. 14, no. 1. P. 5–5.

УДК: 355(359) «1830/1862»

DOI: 10.24412/2311-1763-2026-1-5-5

Поступила в редакцию: 28.12.2025 г.

Опубликована: 08.02.2026 г.

Submitted: December 28, 2025

Published online: February 8, 2026 

Для цитирования: Гребенщикова Г.А. Затопление судов Черноморского флота на рейде Севастополя в 1854–1855 гг.: вынужденная необходимость или военное преступление? // Наука. Общество. Оборона. 2026. Т. 14, №1(46). С. 5-5. 

https://doi.org/10.24412/2311-1763-2026-1-5-5.

For citation: Grebenshchikova G.A. The Sinking of Black Sea Fleet Ships in the Sevastopol Roads in 1854–1855: Necessity or War Crime? – Nauka. Obŝestvo. Oborona = Science. Society. Defense. Moscow. 2026;14(1):5-5. (In Russ.). 

https://doi.org/10.24412/2311-1763-2026-1-5-5.

Конфликт интересов:  О конфликте интересов, связанном с этой статьей, не сообщалось.

Conflict of Interest: No conflict of interest related to this article has been reported.

    

© 2026 Автор(ы). Статья в открытом доступе по лицензии Creative Commons (CC BY). https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/ 

© 2026 by Author(s). This is an open access article under the Creative Commons Attribution International License (CC BY)

ОБЪЕКТИВНАЯ ИСТОРИЯ

Оригинальная статья

ЗАТОПЛЕНИЕ СУДОВ ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА НА РЕЙДЕ СЕВАСТОПОЛЯ В 1854–1855 гг.: 

ВЫНУЖДЕННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ ИЛИ ВОЕННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ? 

Гребенщикова Галина Александровна ¹

 ¹ Санкт-Петербургский государственный морской технический университет, 

г. Санкт-Петербург, Российская Федерация,

ORCID: https://orcid.org/0000-0002-5925-334X, e-mail: galina_gre@bk.ru

Аннотация: 

В статье преимущественно на документальных источниках изложены и проанализированы события, приведшие к Крымской войне 1853–1856 годов и подписанию Парижского мирного договора. Подчёркивается, что во многом исход кампании предопределила совокупность военно-политических, стратегических и личностных факторов участников тех драматических событий. В частности, проявленная императором Николаем I нерешительность и политическая недальновидность, отказ от тщательных и глубоко продуманных разработок адмирала М.П. Лазарева и назначение Главнокомандующим морскими и сухопутными силами в Крыму князя А.С. Меншикова привели Российскую державу к военному поражению и гибели всего Черноморского флота. Новые архивные материалы позволили выстроить наиболее полную картину проведения судоподъёмных работ на рейде Севастополя в 1856–1861 годах.  

Ключевые слова: Адрианопольский мир, морская политика России у Восточных берегов, действия Англии на Кавказе, планы операций на Босфоре, Черноморские проливы, Крымская (Восточная) война 1853–1856 гг., Синопское сражение 1853 г., оборона Севастополя, затопление кораблей в Севастополе, Парижский договор 1856 г., судоподъёмные и водолазные работы, русское купечество, Черноморский флот, Памятник затопленным кораблям, Николай I, Шамиль, М.Р. Лазарев, А.С. Меншиков,  В.А. Корнилов, А.Б. Асланбегов, А.Ф. Орлов, П.А. Телятников, королева Виктория, Джон Гоуэн

ВВЕДЕНИЕ

13(25) февраля 1856 г. в Париже начал работу Конгресс, завершивший Крымскую (Восточную) войну 1853–1856 годов. В том историческом форуме принимали участие: от Российской империи личный представитель государя Александра II генерал адъютант Алексей Фёдорович Орлов и Филипп Иванович Бруннов (недавний посол в Лондоне); от главных союзников по антироссийской коалиции: от Османской империи (Турции) – Великий визирь Али Паша и турецкий посол в Париже Джемиль Бей, от Франции – министр иностранных дел Александр Колонна-Валевский (двоюродный брат императора Наполеона III и внебрачный сын Наполеона I) и Франсуа-Адольф де Буркене – посол Франции в Вене, от Великобритании – министр иностранных дел лорд Джордж Вильерс и посол в Париже сэр Генри Уэлсли.  

По сути, на Конгрессе в Париже образовался мощный, уже дипломатический фронт западных держав против России, готовый мгновенно вновь развернуться в военный. И в этой связи можно констатировать, что личные качества представителя Александра II в Париже А.Ф. Орлова, его твёрдая позиция и жёсткая линия на переговорах позволили Российской державе добиться важных уступок от дипломатии недавных противников. 

А.Ф. Орлов

Алексей Фёдорович Орлов – сын Фёдора Григорьевича Орлова, родного брата графа Алексея Григорьевича Орлова Чесменского, героя сражения с Османским флотом в 1770 году под Чесмой, обладал незаурядными способностями военного и государственного деятеля, администратора и дипломата, и принёс огромную пользу России, служа ей верой и правдой на протяжении почти пятидесяти лет. В совершенстве владея иностранными языками, зная, понимая и любя Россию, Алексей Фёдорович являлся постоянным военным советником почившего в Бозе императора Николая I и унаследовал от своего дяди, графа Орлова-Чесменского, не только внешнюю схожесть и физическую силу, но и твёрдость характера. 

В 1856 году на конференции в Париже после тяжёлого поражения России в Крымской войне именно Алексею Фёдоровичу выпала ответственная миссия отстаивать интересы и достоинство своей державы. Там он бился за каждый пункт, за каждый параграф будущего договора, отвергая навязываемые Англией, Францией и Австрией унизительные и заведомо неприемлемые требования, и добивался относительно благоприятных условий мира. А исходя из сложной обстановки, введённый в состав делегации в помощь Орлову Александр Михайлович Горчаков – будущий государственный канцлер и Светлейший князь, в ходе работы Конгресса проводил тайные переговоры с министром внутренних дел Франции Шарлем де Морни с целью максимально ослабить антироссийскую консолидацию держав. 

ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ВОЙНЫ И ПЛАНЫ СТОРОН

Общие причины Крымской кампании достаточно хорошо известны, равно как и известен её трагический финал. Поэтому главная задача состоит в том, чтобы рассмотреть спектр тех военно-морских и геостратегических предпосылок, которые привели Российскую державу к подписанию мира в Париже, а также основательно исследовать дискуссионную до настоящего времени проблему целесообразности затопления кораблей Черноморского флота на Севастопольском рейде. 

Предпосылки той тяжёлой войны уходили корнями к итогам предыдущих боевых действий между Россией и Турцией, которые завершились миром в Адрианополе. После успешной кампании с Турцией в 1828–1829 гг. к Российской империи отошли земли на Восточном побережье Чёрного моря от устья Кубани до форта Святого Николая с четырьмя крепостями, включая Анапу и Поти, и острова в гирлах Дуная. 

Но Высокая Порта рассматривала эти итоги как вынужденные и подлежавшие пересмотру по принципу ultima ratio – военным путём, решением вопроса силой оружия, с возвращением утерянных территорий и крепостей. Особенное раздражение в Константинополе вызывали действия руководства Черноморского флота по строительству на побережье Кавказа укреплённых фортов и погранзастав – с целью создания защитной кордонной линии для воспрепятствования высадок турецких десантов с моря, и нападения горских народов с суши. Приморские крепости и бухты становились операционными базами Черноморского флота, который нёс регулярную крейсерскую службу у Восточных берегов. 

В первой трети XIX века Россия – в отличие от Франции и Великобритании – не имела колоний, и русский флот ещё не вышел в Тихий океан, поэтому морская политика императора Николая I ограничивалась обеспечением государственных, оборонных и геополитических интересов у Восточного побережья Чёрного моря. В этом отношении удачно подходит высказывание современного историка: большинство западных авторов «давно отказались от примитивных русофобских оценок, признавая за Петербургом право иметь и отстаивать свои интересы» на Кавказе и на Каспии. «Мотивы продвижения России на Кавказе осмысливаются в рациональных, геополитических категориях, без предвзятого негативизма» [1, c. 11].  

Император Николай I

Однако восточный вектор политики Николая I сопровождался тяжёлой затяжной борьбой с черкесами и оказывавшими им военную поддержку турецкими и английскими эмиссарами. Турецкие контрабандисты и торговцы совершали высадки на побережье Кавказа, подплывая туда на малых мелкосидящих одномачтовых судах – чектырмах, вели торговлю с горцами или безвозмездно снабжали их оружием и боеприпасами. Абхазские и черкесские горцы при вооружённой поддержке турок, поставлявших на Кавказ свинец, порох, селитру, серу, лёгкую артиллерию, ружья и карабины, нападали на российские погранзаставы, убивали военнослужащих, уводили в плен их семьи, разрушали и уничтожали форты. Часто эпизодические боестолкновения перерастали в кровопролитные многочасовые бои.  

С начала 1840-х годов черноморское начальство систематически получало тревожные сведения о дестабилизации обстановки на Кавказе при активном участии лидера горцев Шамиля, чему содействовали англичане и французы. Так, стало известно, что некий французский подданный по фамилии Ж. Кюри, проживавший в Бирмингеме, нелегально переправлял Шамилю крупные партии оружия [2]. 

А в мае 1843 года глава МИД России К.В. Нессельроде получил секретную депешу: «У Шамиля в Даргах делаются опыты для литья орудий. Все почти сведения, полученные о литье орудий у горцев, утверждают, что оно производится людьми, обучавшихся этому искусству в Турции. Турки секретным образом перевезли на кочермах порох из Трапезонда в Кобулет и собирают до 12 тысяч войск» [3]. К.В. Нессельроде связался с посланником в Константинополе А.П. Бутеневым, уведомив его письмом: «Некоторые влиятельные лица из турок продолжают содействовать доставлению пороха непокорным нам горцам и принимают участие в отправлении к ним людей, умеющих отливать орудия. Покорнейше прошу принять зависящие от миссии меры по усугублению, по возможности, наблюдений за точным исполнением неоднократных повелений Порты о прекращении непозволительных сношений ее подданных с Восточным прибрежьем Черного моря» [4].

Ведущие державы с опасением взирали на усиление позиций России на побережье Кавказа, но наибольшую активность в кавказских делах проявляла Великобритания. В Лондоне выгодные России статьи Адрианопольского мира вызвали бурю возмущения, переросшую в бесконечные вымыслы и обвинения, не соответствовавшие намерениям Петербурга. В частности, в британском Форин-офис (МИД) российскому послу Х.А. Ливену сделали жёсткое заявление, суть которого сводилась к «мнению Британского Кабинета, будто Османской империи более не существует». Другими словами, в Лондоне расценили Адрианопольский трактат как результат применения русскими некоего дипломатического оружия, которое разрушило Османскую империю. На гневные требования Форин-офис о пересмотре статей трактата российский МИД реагировал ответом: если по праву победителей в войне Россия «присоединением нескольких турецких городов с окрестностями нарушила европейское равновесие, то английское правительство своими завоеваниями в Индии с 1814 года систематически его нарушало» [5, c. 422].

Противостояние России с Англией усугублялось и столкновением геополитических и торговых интересов в Восточном Средиземноморье и в Средней Азии, к которому добавлялось стремление Великобритании сохранить лидирующее положение королевского флота на морских коммуникациях – с одной стороны, и монополию на сбыт промышленных изделий на сухопутных – с другой. Главной задачей Кабинеты короля Уильяма IV, а затем королевы Виктории ставили сохранить британскую монополию на восточных рынках, не допустить расширения экспорта российских товаров и зерна, а Черноморский флот не выпустить в Средиземное море. Великобритания долго и упорно боролась за право именоваться Владычицей морей и за господство на море, чтобы пойти на уступки России, которая становилась королевству серьёзной помехой.

Для выполнения поставленной задачи английские верхи прибегали к беспроигрышному способу – втянуть империю Николая I в кавказский омут конфликтов с горцами и с турками и отвлечь русские силы от строительства Черноморского флота, прогресс которого особенно беспокоил руководство Англии. В Лондоне при поддержке влиятельных промышленных и финансовых групп даже издавалась одиозная газета «Portfolio», посвящённая наблюдению и анализу действий России на Востоке. На страницах газеты авторы состязались в красноречии, доказывая «намерения Петербургского Двора разрушить британскую торговую монополию на азиатских рынках». «Portfolio» регулярно передавала так называемые «Известия из земли черкесов» (1) – своего рода сводки с Восточного побережья Кавказа, причём в самом искажённом виде и с явно выраженным конъюнктурным налётом [6]. 

Опасаясь за будущее Британской империи на Ближнем и Среднем Востоке, в Лондоне поспешили воспользоваться Кавказской войной для ослабления России, которая становилась опасным конкурентом. Англичане охотно шли на оказание услуг турецкому султану и направляли в Константинополь, а оттуда в Абхазию военных специалистов и различного рода эмиссаров – «лазутчиков», как их называли офицеры-черноморцы. 

В унисон с «Portfolio» действовало другое английское издание – «The Free Press». В статьях о Черкессии как богатейшем крае с ценными сырьевыми ресурсами, особенно свинцовой и серебряной рудами, авторы размышляли о военно-стратегическом значении этого региона: «Если Персия является заставой Индии, то в еще большей степени ею является Черкессия, которая защищает Афганистан и наравне с Персией защищает Индию. Черкессию надо превратить в колонию Англии, ибо она по своему стратегическому значению представляет собой непосредственный форпост Турции и Персии, бастион Индии, защитный барьер для английских азиатских владений» [7, c. 182].

Воинственный пыл соотечественников подогревал модный тогда британский писатель и публицист Эдмонд Спенсер, который в 1836 году совершил длительное путешествие в Среднюю Азию и на Кавказ, после чего опубликовал в двухтомном сборнике красочные впечатления от поездки. Лейтмотивом в труде Спенсера звучал призыв к власть предержащим экономически и финансово поддерживать черкесов, дабы максимально ослабить влияние русских на Чёрном море. В пространных размышлениях Спенсер предупреждал о возраставшей геополитической угрозе России и напоминал о её давних замыслах «захватить Константинополь, особенно когда тому способствовали течение Босфора и северные ветра из ее собственных портов на Понте Эвксинском». В Севастополе, подчёркивал Спенсер, «одной из лучших морских станций в мире, русские могут за несколько дней вооружить и оснастить эскадру из двенадцати и более линейных кораблей, а армию двинуть через Балканы для овладения Адрианополем. И когда настанет время осуществить такой план, – уверял Спенсер, – что Петербург обязательно сделает – причем прежде, чем курьер успеет добраться до Вены, то станет совершенно очевидно, настолько беззащитна и беспомощна стала Османская империя. К тому же, стоит учитывать, что исконной политикой Петербургского Кабинета всегда оставалось владение Босфором и Дарданеллами, которые контролируют Эвксин (2) и Средиземное море и являются ключами к торговле России в этих морях. Если суммировать все изложенные обстоятельства, – резюмировал Спенсер, – то мы уже должны рассматривать факт превращения Константинополя в столицу Московской империи как событие, которое займет важное место в будущей истории» [8, p. 65–98].

Отношения между двумя державами с каждым годом ухудшались, а с Турцией достигли отрицательного значения к началу 1850-х годов. В Константинополе не скрывали планов отторжения от России Крыма и Кавказа с помощью отрядов Шамиля и английского оружия, а к сложному узлу противоречий добавились русско-турецкие разногласия по церковно-религиозным вопросам. Петербург неоднократно направлял султану ноты протеста относительно притеснения турецкими властями той части населения на Балканах, которое принадлежало к православной конфессии и составляло значительный процент от общей численности подданных Османской империи. 

Исходя из внешнеполитической обстановки, правительство Николая I главной стратегической задачей ставило форсированными темпами поднимать военно-морские силы на южных рубежах России на качественно новую ступень. Такая необходимость обусловливалась коренными интересами России – экономическими, геополитическими, военно-стратегическими, внешнеполитическими, вопросами обороны и национальной безопасности. 

В 1830–1850 годы кораблестроение на Чёрном море благодаря деятельности Главных командиров Черноморского флота адмиралов А.С. Грейга и М.П. Лазарева ознаменовалось небывалым подъёмом. Оба адмирала оперативно вводили на южных верфях передовые судостроительные технологии, и флот вобрал в себя лучшие достижения отечественного судостроения, с учётом опыта и разработок английских инженеров. Его боевое ядро – парусные линейные корабли 120- и 84 пушечного рангов, построенные по новейшим чертежам, успешно выполняли боевые задачи, несли круглогодичную крейсерскую службу, выходили на боевое дежурство даже в свежую и в штормовую погоду. Черноморские корабли отличались хорошей маневренностью и управляемостью, высокой огневой мощью, прочностью и пропорциональностью корпусов, малым дрейфом, оптимальной соразмерностью рангоута и такелажа. Они обладали высокой степенью остойчивости, радовали глаз современников изяществом и красотой пропорций. По конструкции и пропорциональности обводов, тактико-техническим элементам и боевым возможностям корабли сравнялись с английскими кораблями 1 и 2 рангов, уступив им только в численности, и достигали 12 узловой скорости в полный бакштаг, а 14-узловой в фордевинд. 

К середине XIX века на черноморских верфях окончательно сформировалась российская кораблестроительная школа с присущими ей особенностями. На высоком уровне находилась практическая выучка экипажей, дополненная приобретённым опытом в ходе крейсерских и десантных операций. 

При А.С. Грейге и М.П. Лазареве со стапелей Николаевского адмиралтейства сошла на воду небольшая серия парусных линейных кораблей 120-пушечного ранга с высоким уровнем боевых возможностей: «Варшава» (1833), «Три Святителя» (1838), «Двенадцать Апостолов» (1841), «Париж» (1849) и «Великий князь Константин» (1853). Их проектировали и строили талантливые русские корабельные инженеры И.Я. Осминин, В. Апостоли, А.С. Акимов, С.И. Чернявский. В тот период наличие в составе флотов ведущих морских держав кораблей 120 пушечного ранга свидетельствовало о потенциальных возможностях государств, в том числе финансовых, о высоком уровне технологичного состояния и производственной оснащённости верфей и Адмиралтейств, о передовом развитии инженерной мысли. На стыке двух важных эпох – перехода от парусных линейных кораблей к паровым судам и кораблям с винтовым движителем – перечисленные корабли стали эталоном кораблестроительной техники и вооружений России середины XIX века. Установленные в их нижних батареях мощные новые артиллерийские орудия – бомбические пушки позволяли кораблю действовать в одиночку или малыми тактическими группами – так, что один 120-пушечный корабль мог успешно выполнить поставленную боевую задачу и сосредоточенным огнём поражать даже превосходившего в силах противника.

Линейный корабль «Двенадцать Апостолов»

В целом, император Николай I и его военные советники правильно понимали цели и задачи, стоявшие перед Россией, равно как и важность их выполнения. Перед трагической Крымской эпопеей Черноморский флот достиг полной штатной комплектности, но, в то же время, на его прогрессивное развитие негативно влияла общая промышленная и техническая отсталость России от западных держав. Так, Черноморское начальство размещало заказы на изготовление паровых машин и механизмов в Англии, что ставило Россию в зависимость от иностранной производственной базы и импортных закупок оборудования для судостроительной отрасли. Одним из серьёзных упущений Николая I в области военно-морской техники стало отсутствие у России парусно-винтовых кораблей с винтовым движителем, приходившим на смену классическим парусным судам, а также недостаточное количество пароходов.

В 1830-х годах Англия начала усиленную гонку морских вооружений, что оперативно отразилось на Чёрном море. 17(29) декабря 1835 года генеральный консул России в Лондоне Георг Бенкгаузен передал в Санкт-Петербург и в Николаев важные сведения о появлении в королевском флоте нового мощного орудия – 68 фунтовой бомбической (бомбовой) пушки, изобретённой французским полковником Пексаном. В отличие от обычных морских орудий того времени бомбовые пушки обладали большой разрушительной силой. Они стреляли как сплошными снарядами – чугунными ядрами, так и разрывными – бомбами, снабжёнными дистанционными зажигательными трубками. При попадании такой бомбы на вражеский корабль она действовала как ударная и пробивая борт навылет, или застряв в нём, разрывалась, создавая многочисленные очаги пожара. Во время сражения деревянный корабль, получивший по корпусу несколько бомбовых ударов, в большинстве случаев обрекался на гибель. Поэтому Главный командир Черноморского флота адмирал М.П. Лазарев наряду с усовершенствованием судовых конструкций вплотную занялся перевооружением линейных кораблей и фрегатов орудиями новых образцов – для уравнения черноморских кораблей с английскими по боевой силе. Бомбические орудия сыграли значительную роль в сражении с турецким флотом под Синопом в 1853 году. 

Ведущие державы внимательно наблюдали за развитием кораблестроения на юге России. Державы рассматривали российские военно-морские силы на Чёрном море как потенциально опасные и задавались вопросом: к чему могут привести оперативные и стратегические разработки советников Николая I относительно «вторжения в Средиземное море»? Подобные опасения неоднократно высказывали английский и французский консулы в Одессе и их послы в Петербурге в донесениях и письмах в Лондон, Париж, Вену и Берлин. Например, в письме французского консула из Одессы от 20 июня 1836 года приведён полный судовой состав Черноморского флота. Консул обращал внимание руководства на новые корабли 2 ранга – 84-пушечные «Силистрию» и «Султан Махмуд», а особенно – на закладку второго после «Варшавы» 120 пушечного корабля и на намерение русских завершить к 1838 году малую судостроительную программу [9]. 

Консул подчёркивал: в ближайшее время Николаев превратится в крупный центр судостроения с развитой инфраструктурой. «Русские инженеры строят корабли по новым чертежам, с применением совершенных технологий, не уступающих нашим, а главным экспериментатором всего дела является адмирал Лазарев. Он большой знаток морского дела и продолжатель традиций Алексея Грейга». Французский дипломат подвёл неутешительный итог: успехи русских в теории и практике кораблестроения серьёзны. «Корпуса новых кораблей оптимально пропорциональны, смотрятся на воде чрезвычайно красиво, а команды под неусыпным надзором Лазарева выходят в море и постоянно практикуются» [10]. Консул подробно описал и фортификационные сооружения Севастополя как главной базы флота и последовательно изложил меры, которые черноморское начальство принимало для усиления обороны акватории порта. В целом, заключил дипломат, «русское правительство много делает для прочного становления морских сил в Крыму» [11].

Но особенно положение дел на Чёрном море и поступательное развитие Черноморского флота, который никому не угрожал, беспокоило англичан. В январе 1836 года английский парламент принял специальную резолюцию – «Об усилении морских вооружений», а пришедшая к власти королева Виктория подписала постановление об усилении особой Средиземноморской эскадры, базирующейся на Мальту. Одновременно ведущие державы следовали традиционной политике оказания дипломатического давления на турецкого султана и состязались в искусстве воздействия на него, чтобы добиться выгодных политических дивидендов. Державы рассматривали Высокую Порту в качестве подходящего орудия против России, и умело манипулируя турками, постепенно подталкивали султана к войне. Реальная опасность новой войны с Турцией вынуждала Николая I принимать меры обороны морских границ, а нагнетанию обстановки активно способствовал английский посол в Константинополе Стратфорд Каннинг, пользовавшийся большим влиянием на Высокую Порту.

Исходя из обстановки, советники Николая I наряду с оборонительными мерами не исключали и упреждающие действия в отношении Турции. Предполагался вход Черноморского флота в Босфор, а при необходимости и в Дарданеллы, и далее при взаимодействии с десантными войсками захват высот на обоих берегах Проливов. В случае выполнения этого плана Россия получала возможность укрепиться на Чёрном море, сдерживать попытки турок развязать войну и не допустить флотам других держав войти в Проливы и далее в Чёрное море.

Разработчиком одного из оперативно-тактических планов (по поручению Николая I) по высадке десанта на берегах Босфора в целях получения контроля над босфорскими высотами являлся адмирал М.П. Лазарев, который 23 декабря 1849 г. представил в Главный Морской штаб подробный рапорт о действиях флота и войск в Черноморских Проливах:

«Перевозные средства Черноморского флота, не считая вновь спущенных кораблей 120 пушечного Париж и 84-пушечного Чесма, которые ранее осени 1850 года не могут быть готовы, состоят из следующих судов: кораблей 120-пушечных – 2, на них десанта 3000 человек; 84 пушечных – 11, на них десанта – 11 000; фрегатов – 8, на них десанта – 4000; корветов 2, на них десанта 400; бригов больших – 6, на них десанта 600. Итого на 29 военных судах 19000 человек. Пароходов в 400 сил – 1, на нём 1000 человек, в 260 сил – 5, на них 3000 человек, железных (Эльборус) в 260 сил – 1, на нём 500 человек. На 14 пароходах – 6500 человек. На 12 транспортах – 4500 человек, а всего на 55 судах снаряжаемого флота – 30 000 человек. Корабли Черноморского флота и при них фрегаты, мелкие суда и пароходы вполне достаточны, чтобы если не уничтожить, то сильно расстроить турецкий флот. Имея много пароходов, парусный флот смело подойдет к берегу. Нужно учесть тот факт, где неприятель расположит свой флот при входе в Босфор. Если высаживаться на Европейском берегу, то нужно иметь в виду выгоду от крепости Килиос, а на Азиатском берегу – крепость Риву. Пункты сии удобны как для высадки и сбора войск, так и для последующих действий на Константинополь, ибо от крепости Килиос войска могут быть направлены прямо на водохранилища, снабжающие столицу водой, и от них далее к Буюкдере или к самой столице. От крепости Ривы есть удобные дороги в Скутари. В том или другом случае при последующем движении на Константинополь или на Скутари могут быть отделены колонны для занятия укреплений Босфора того берега, на который произведена высадка, что значительно облегчит флоту при прорыве Босфором, ибо флоту надлежит не теряя времени идти для атаки турецкого флота. Также должен быть учтен фактор погоды, так как высаживать людей, артиллерию, лошадей придется на открытых рейдах, на которых при северо-восточных ветрах судам оставаться на якоре опасно. В любом случае необходим захват береговых укреплений на обоих берегах. Но если прорыв флота через Босфор предполагается для прохода прямо в Мраморное море и высадки десанта для занятия Дарданелльских укреплений, то несмотря на 400 орудий, выстрелам коих флот может подвергнуться, и турецкого флота (если он тогда находиться будет на рейде), я все еще полагаю оный возможным» [12]. 

Успешно выполнить десантную операцию в 1850 году, с учётом соотношения сил России и Турции, позволяли материальные и технические средства Черноморского флота, боевые возможности кораблей и фрегатов. По количественному составу и качественному уровню Черноморский флот превосходил турецкий, что подтверждали сведения из Константинополя. В распоряжении султана Абдула Меджида имелись: «…корабли 120-пушечные – 1, 84-х – 3, 70-пушечные – 1; фрегаты от 60 до 44-х пушек – 6; корветы 22-пушечные – 2, бриг 20-пушечный –1; бриги с 18-ю орудиями – 6; шхуны с 18-ю – 2; пароходы с 20-ю в 450 л.с. – 2. Резерв: фрегат 44-пушечный – 1 (бывший русский фрегат «Рафаил», захваченный турками в 1828 году и переименованный в «Фасли Ила»); корвет 22-пуш. – 1, бриг 20 пуш. – 1, пароходы 20-пуш. в 450 л.с. – 5. Корабли 130-пуш. – 1 (тимберуется), 84-х – 4» [13]. 

ПРЕДТЕЧА КРЫМСКОЙ КАТАСТРОФЫ

Николай I одобрил план Лазарева и выразил ему «монаршее удовольствие за столь блистательное состояние вверенного» ему флота. Но английская королева Виктория упредила российского императора и приказала адмиралу В. Паркеру, командовавшему Средиземноморской эскадрой, стоявшей у побережья Мальты, следовать к Дарданеллам. В конце октября 1849 года эскадра вошла в Безикскую бухту у острова Тенедос, затем выдвинулась в Дарданеллы и стала на якорь уже за внешними фортами. Тем самым Англия нарушила Лондонскую конвенцию 1841 года, которая запрещала иностранным державам вводить военные корабли в Черноморские Проливы, пока Высокая Порта находится в мире. Но такой значимый юридический казус не беспокоил правящие круги Англии: важнее им представлялось «встать на страже интересов Турции и не допустить Россию укрепиться на Босфоре», пусть даже и ценой военного вмешательства в русско-турецкий конфликт. В британских верхах вспомнили предупреждение Эдмунда Спенсера, который на страницах своей книги говорил о вероятном захвате русскими Константинополя. Но советники Николая I и черноморские адмиралы в тот период не помышляли о захвате турецкой столицы, а впоследствии, в связи с угрозами безопасности, поднимали вопрос лишь о контроле над высотами Босфора, чтобы не допустить входа иностранным флотам в Чёрное море.

Тем временем, морская демонстрация англичан в Дарданеллах возымела действие и вынудила Николая I отказаться от Босфорской десантной операции. Вплоть до начала Крымской кампании Николай Павлович оставался горячим приверженцем Англии и ратовал за дружественный союз с ней. Его романтические увлечение Англией и восторженность ею вместо холодного расчёта и соблюдения интересов своей державы, а также недооценка внешнеполитической обстановки обернулись для России трагедией. А Турция неуклонно наращивала военную мощь и уже открыто вела подготовку к войне. В Петербурге сторонники наступательной стратегии продолжали ратовать за то, чтобы действовать по примеру англичан и как можно скорее на деле реализовать оперативные разработки адмирала М.П. Лазарева, но уже с учётом вероятного морского сражения с объединённым турецким и англо-французским флотом. Здравомыслящие политики и военные понимали, что скоро противостоять единственному противнику – Турции будет невозможно по причине вступления в войну коалиции держав – морских и сухопутных, что и произошло в 1854 году.

Пока же турецкое руководство по совету английских инженеров вплотную приступило к улучшению материальной части флота, строительству литейных и механических заводов, закупало в Англии паровые машины, якоря, построило на побережье Мраморного моря, в 15 км столицы, собственный завод по производству паровых машин мощностью до 800 л.с. для железных пароходов и казённый завод по изготовлению паровых машин. Капитан лейтенант И.А. Шестаков (будущий управляющий Морским министерством), побывавший в Турции перед Крымской кампанией, утверждал: «Англичане стараются поставить Оттоманский флот на такую ногу, чтоб он мог быть полезным союзником в случае нужды», а лет через пять турецкие заводы и мастерские взойдут на столь высокий уровень, что отпадет необходимость закупать машины и оборудование в Англии [14].

Сведения вероятном разрыве с Турцией и подготовке ею восстания среди абхазских горцев и других народностей Кавказа, с нападением на российские форты и погранзаставы, получил и начальник Черноморской береговой линии вице-адмирал Л.М. Серебряков. К организаторам восстания примкнул сторонник Шамиля Мехмет Амин. Он активно вёл антирусскую пропаганду среди горских народностей – натухайцев и шапсухов, и вместе с Шамилем намеревался вначале поднять всю Кубань, Чечню и Дагестан, а затем отторгнуть от России Сухум-Кале и другие важные пункты на побережье Чёрного моря [15]. 

Однако Николай I не отреагировал на столь важные сведения и не стал отдавать приказ о занятии Верхнего Босфора. Открыто он не называл причину отказа, но в его окружении понимали, что такая нерешительность объясняется нежеланием вступать в военный конфликт с королевским флотом. В качестве альтернативного упреждающего варианта советники Николая I предлагали нанести туркам превентивные удары в Малой Азии и вновь, как в 1828–1829 гг., занять крепости Карс и Баязет. Но и тот рациональный и стратегически верный план не получил высочайшего одобрения [16, c. 200-201].

Доверительное отношение Николая I к Англии, помноженное на его излишнюю откровенность с иностранными дипломатами и на его собственную политическую близорукость, обернулись для России трагическими последствиями. О плане захвата Верхнего Босфора силами Черноморского флота и войск Николай I приватно известил английского посла в Петербурге Гамильтона Сеймура и, более того, предложил ему вместе разделить разваливающуюся Османскую империю. При этом император уточнил, что его целью является не оккупация Константинополя, а только стремление не допустить туда морские державы. Сообщая эту новость послу державы, которая не могла смириться с влиянием России на Кавказе и с подъёмом Черноморского флота, Николай I, вероятно, рассчитывал на военную силу – на армию и флот, полагая, что ведущие державы если не поддержат его, то, по крайней мере, не станут вмешиваться. Однако расчёт Николая I не оправдался.

В 1852–1855 гг. в Петербурге пребывал поверенный в делах Саксонии граф Фитцум фон Экштедт и оставил воспоминания о том периоде. Фон Экштедт поведал о колоритных эпизодах из придворной жизни России накануне войны и о некоторых чертах характера российского императора. Так, фон Экштедт пишет, что 23 февраля 1853 г. на приёме в Зимнем дворце прямо во время его разговора с высокопоставленным австрийским офицером к ним подошёл Николай I и с раздражением произнёс: «Турецкое государство в Европе не может быть долее терпимо». При этом Николай I добавил, что в этом вопросе он рассчитывает на помощь австрийского императора Франца, которого любит как сына, и вместе они «положат конец гнусному порядку вещей на Босфоре и угнетению христиан неверными басурманами» [17, c. 367-404]. Николай I всерьёз полагал, что Австрия станет способствовать ему в реализации планов относительно босфорских разработок – в благодарность за оказанную им в 1849 году военную помощь во время подавления восстания венгров. Но время покажет, что так же, как и в случае с королевой Викторией, Николай I жестоко ошибся: Австрия присоединится к антироссийской коалиции держав в войне против России.

После прямолинейного заявления Николая I, в дипломатическом корпусе заговорили о приказе императора перевести на военное положение 4-й и 5-й армейские корпуса, дислоцированные вдоль границ с Турцией. Причём это важное известие саксонский дипломат узнал от придворной дамы из близкого окружения императрицы Александры Фёдоровны. Фон Экштедт посчитал своим долгом немедленно известить о таком важном факте британского посла, поскольку «сэр Гамильтон Сеймур как никто другой понимал опасное значение этой меры». Услышав такую новость, Сеймур воскликнул: «Это невозможно! Если так, то война неизбежна» [17, c. 367-404]. 

Вскоре, по словам Экштедта, важная государственная тайна стала достоянием не только дипломатов, но и всех светских салонов Петербурга. Разгневанный Николай I вызвал своего генерал-адъютанта графа А.Ф. Орлова и «грозно задал ему вопрос: "На что у меня полиция? Если через 24 часа вы не назовете мне изменника, разгласившего тайну мобилизации 4-го и 5-го корпусов, то вы уволены!"». Алексей Фёдорович спокойно выдержал обрушившийся на него гнев и невозмутимо сказал, что 24-х часов ему не нужно – он может назвать имя изменника прямо сейчас. «Изменник, – говорил он, – которого Ваше Величество изволите разыскивать, называется Николай Павлович, Император Всероссийский. Говоря в гостиной своей жены о государственных делах и именно о военных мерах, он всегда благоволит забывать, что у каждой из присутствующих там придворных дам есть не только два уха, но и братья и родственники, которые служат в армии, и которым она все пересказывает. И вот каким образом всякое произнесенное государем слово раздается по городу, словно беглый огонь» [17, c. 367-404].

Тем временем, глава российского МИД К.В. Нессельроде убедил Николая I отправить в Турцию особое посольство для проведения переговоров на предмет положения населения православного вероисповедания, проживавшего в Османских владениях, и по другим вопросам религиозно-политического характера. И по необъяснимой причине Чрезвычайным послом в Константинополь Николай I назначил не Орлова, приобретшего опыт в прошлых переговорах с османским руководством, а начальника Главного Морского штаба князя А.С. Меншикова. Это назначение оказалось для России роковым. Фактически, Меншиков провалил переговоры и сделал неверные выводы из пребывания в турецкой столице. Он уверил императора в том, что «предприятие на Константинополь» не возымеет успеха, а командующий турецкой армией Омер Паша развернёт войска и двинет их к столице. Турецкая армия была дислоцирована на Дунае, куда император и предполагал направить главные силы. И если предположить, что Омер Паша всё-таки развернул бы войска и двинул их обратно к столице, то пока они будут добираться, Черноморский флот успел бы занять Босфорские высоты. Судя по всему, А.С. Меншиков не учёл оперативную разработку адмирала М.П. Лазарева: на 55 военных кораблях, фрегатах, пароходах и транспортах можно перевезти до 30 тыс. человек десанта, то есть равное количество с войсками, оставленными Омером Пашой в Константинополе. Начальник ГМШ ошибся и в оценке состояния береговых укреплений Босфора, которые, вместо хорошего (по его мнению), оказались в прямо противоположном. 

РАССТАНОВКА СИЛ В НАЧАЛЕ ВОЙНЫ

В составе посольства князя А.С. Меншикова находился начальник Штаба Черноморского флота вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов, который в конце марта 1853 года получил сведения из Тулона за подписью Андрея Никонова (видимо, морского офицера) о сосредоточении на внешнем рейде эскадры «под флагом вице-адмирала Лясисса» (3): эскадра стояла в полной готовности, в её состав входили лучшие боевые корабли и пароходы, и среди них – новейшие «Le Napoleon» (парусно-винтовой, 90 пушек, паровая машина в 960 л.с.) и 120-пушечный «Valmy». К выходу в море завершалась подготовка десяти больших военных пароходов и пяти парусных фрегатов, на стапелях находилось три винтовых корабля, два фрегата и один корвет [18]. Английская эскадра под флагом контр адмирала Д. Дундаса стояла наготове у Мальты: в её состав также входили усовершенствованные парусно-винтовые корабли и пароходы. Россия же перед Крымской войной не имела в составе своего флота ни одного винтового корабля. 

В июле 1853 года начальником французской эскадры Чёрного моря получил назначение вице-адмирал Фердинанд Гамелен и вышел на соединение с англичанами; союзные адмиралы придвинули эскадры к Дарданеллам и стали на якорь в Безикской бухте у острова Тенедос. Демонстрацию силы морские державы выдали за безобидную якорную стоянку с последующим намерением зайти в турецкие территориальные воды с дружественным визитом. Но подобные действия вызвали у Николая I бурное негодование, и он приказал командующему Дунайской армией генерал адъютанту князю М.Д. Горчакову вступить с войсками в Молдавию и Валахию. Такой шаг неизбежно повлёк присоединение Австрии к антироссийской коалиции. Державы осудили ввод войск в Княжества, что придало туркам большей уверенности при выдвижении Петербургу требования: Высокая Порта не станет принимать ввод российских войск в Княжества за casus belli и ограничится мерами оборонительного характера, если Россия выведет войска. Но генерал М.Д. Горчаков войска не вывел.

Пока союзные эскадры стояли у входа в Дарданеллы, послы трёх держав в Константинополе убеждали турецкое руководство в необходимости пропустить англо-французский флот через Проливы. По настоянию С. Каннинга в правительстве королевы Виктории усиленно искали ловкого «юриста, казуиста или софиста», который нашёл бы лазейку для оправдания ввода британского флота в Дарданеллы [19, c. 81]. Но Высокая Порта не решалась открывать Проливы и ограничилась заявлением, что союзный флот будет пропущен лишь в том случае, если русские войска форсируют Дунай.

В создавшихся условиях Штаб Черноморского флота организовал в районе Босфора и у Восточного побережья боевое дежурство маневренных отрядов судов. Для крейсерских операций в южном районе Восточного побережья Чёрного моря, с базированием на Сухум Кале, назначался отряд контр-адмирала П.А. Синицына, в северном районе – отряд судов контр-адмирала Ф.М. Новосильского с базой в Новороссийске. Оба отряда поступали в подчинение начальнику Черноморской береговой линии вице-адмиралу Л.М. Серебрякову. Часть сил флота оставалась в Севастополе в полной готовности к выходу море, часть крейсировала у Западного побережья. В условиях ещё необъявленной войны начальник Штаба вице-адмирал В.А. Корнилов ставил крейсерам ряд задач – разведывательные, сторожевые, не допустить нападения неприятелей на Крым и на побережье Кавказа. Распределение сил флота позволяло контролировать все передвижения вероятного противника, а при необходимости оперативно сосредоточить флот на случай перехода к военным действиям в любом направлении [20]. 

В предвоенный период королева Виктория, известная воинствующим русофобством, открыто призывала парламент расправиться с русскими, осмелившимися создать флот, который угрожает интересам британской нации. Королева требовала стереть с лица земли черноморские города и порты Севастополь, Херсон и Николаев, разрушить там верфи, магазины, склады, доки и арсеналы, уничтожить первоклассные боевые корабли. Как покажет время, замысел Виктории в отношении Севастополя осуществится в полной мере. Ведущие державы – Англия и Франция забыли вековое соперничество в Средиземном море, в Атлантике, в Вест-Индии, борьбу за колонии и, почувствовав реальную угрозу, исходившую, в их понимании, от набиравшего силу «северного колосса», поспешили объединить силы. Не столько Франция, сколько Англия особенно желала не допустить дальнейшего развития России как морской державы и всеми способами стремилась уничтожить многолетний труд адмирала Лазарева. Разрушить Черноморский флот, превратить в одно воспоминание боевые корабли стала для правящих верхов Англии первенствующей задачей, как в своё время Наполеона Бонапарта упорно и навязчиво преследовала ideas fixed (идея фикс) вторжения на Британские острова. Только в отличие от Наполеона, королеве Виктории удалось на деле реализовать замыслы в отношении России.  

4(16) октября 1853 г. султан Абдул Меджид I объявил России войну. 1 ноября 1853 г. начальник Севастопольской эскадры вице-адмирал П.С. Нахимов, находясь в море на боевом дежурстве у Восточного побережья Кавказа, получил ответный Манифест Николая I с объявлением войны Оттоманской империи. 18(30) ноября 1853 г. в виду турецкого порта и крепости Синоп между российской и турецкой эскадрами произошло сражение, завершившееся полным разгромом турок. Известие об уничтожении турецких морских сил оперативно поступило во все дипломатические канцелярии ведущих держав и произвело эффект разорвавшейся бомбы. Несмотря на то, что бой произошёл уже после официального объявления войны, а накануне турки напали на русский форт Святого Николая и вырезали его гарнизон, общественное мнение Лондона и Парижа негодовало. Событие под Синопом расценивали как «непростительное, дикое, варварское преступление», погром слабого сильным. П.С. Нахимова обвиняли в «коварном нападении на беззащитных турок – мирных курителей кальяна», и потому «считают теперь законным употребить все силы, чтобы уничтожить противника» [21, c. 206-207]. По всем графствам Англии звучали призывы «вырвать клыки у медведя, утопившего в морской пучине друзей короны» [19, c. 101]. В обеих столицах прямо заявляли, что удар, нанесённый русскими Турции, уже не является внутренним делом только двух держав, и чтобы не допустить повторного Синопа, нужно оперативно ввести эскадры в Чёрное море и защитить Османскую империю. Послам в Константинополе уже не понадобилось оповещать Лондон и Париж о срочном поиске «юриста, казуиста или софиста», которые смогли бы убедить султана пропустить их эскадры через Проливы – Абдул Меджид уже принял решение. 

Англия и Франция восприняли «синопский погром» как личное оскорбление держав покровительниц Турции, и в их понимании вина России усугублялась ещё и тем, что русский адмирал проигнорировал факт присутствия в Босфоре сильных эскадр морских держав, взявших на себя обязательство покровительствовать Высокой Порте и защищать её. В конце января 1854 года из резиденции французского императора Наполеона III Тюильри курьер повёз собственноручное письмо Наполеона III в Петербург. Французский монарх отчитывал Николая I и прямо угрожал ему: «Синопское дело заставило нас принять положение более решительное. Три тысячи орудий при входе в Босфор присутствием своим довольно громко говорили Турции, что две первенствующие морские державы не дозволят напасть на нее с моря. Синопское происшествие было для нас и оскорбительно, и неожиданно. Русские корабли напали на турецкие, спокойно стоявшие в турецком порту. Они истребили их, несмотря на обещание не вести войны наступательной, несмотря на близость наших эскадр. В этом случае оскорбление нанесено не политике нашей, а нашей воинской чести. Пушечные выстрелы Синопа грустно отозвались в сердцах тех, которые в Англии и Франции чувствуют национальное достоинство» [21, c. 258-259].

Обвиняя Россию в одержанной над Турцией победе, в Лондоне и Париже делали вид, что забыли собственную историю. Во-первых, Синопское сражение произошло после объявления Турцией войны России – до официального Манифеста эскадра П.С. Нахимова не нападала на турецкие суда. Во-вторых, в истории существования военных флотов не единожды случались атаки, подобные Синопской, но их оценивали не как «бесславный погром слабого сильнейшим», а наоборот – как смелые и решительные действия атакующей стороны, которые всегда ставили ей в заслугу и причисляли к классике военно-морского искусства. Ярким примером тому служит бой английской и французской эскадр под Абукиром 1 августа 1798 г., а победителя – английского вице-адмирала Г. Нельсона отнесли к числу выдающихся флотоводцев. В тот день английские разведывательные фрегаты обнаружили к востоку от Александрии 13 французских кораблей и несколько фрегатов, стоявших на якоре в Абукирской бухте. Находясь на ветре, эскадра Нельсона без всякого боевого порядка, не перестраиваясь в ордер, чтобы не упустить момента внезапности, в наступающей темноте ворвалась в Абукирскую бухту. Результатом боя стало сожжение двух французских кораблей и фрегата, взятие в плен девяти кораблей и потопление одного фрегата, а стратегическими последствиями – срыв Египетской экспедиции французов и лишение армии генерала Бонапарта возможности пополнять запасы. Нахимов же, в отличие от Нельсона, не врывался в бухту неожиданно для турок, а заблокировал её и дал возможность начальнику турецкой эскадры Осману паше подготовиться к обороне. 

После Синопа стало очевидно, что вопрос войны – лишь дело нескольких дней. Сам же Николай I после Синопского боя поступил недальновидно и недооценил обстановку на театре военных действий. 3 декабря 1853 г. он высказал Главнокомандующему в Крыму князю А.С. Меншикову собственное суждение о задачах флота: «Думаю, что большим действиям флота конец и отдых. Ежели точно англичане и французы войдут в Черное море, с ними драться не будем, а пусть они отведают наших батарей в Севастополе, где ты их примешь салютом» [22]. Таким образом, из письма явствовало, что Николай I не планировал генерального сражения («с ними драться не будем») и счёл делом безнадёжным вступать в сражение с союзниками, а вместо этого принял оборонительную стратегию и намеревался встретить неприятелей огнём береговых батарей. Князь Меншиков не стал возражать и развивать победу под Синопом для получения преимущества на море, чему способствовали высокий морально-боевой дух личного состава и патриотический подъём. Инициатива была упущена, равно как и упущена возможность сразиться с противником в открытом море. 

Безусловно, сражаться в открытом море с неприятельским флотом, во много крат превосходившим Черноморский, в составе которого не имелось ни одного винтового корабля, являлось предприятием рискованным, смелым и в какой-то мере отчаянным. Но большинство офицеров-черноморцев – выходцев из школы адмирала М.П. Лазарева решительно настаивали на эскадренном бое в открытом море, какое бы численное превосходство не имели союзники. Но Главнокомандующий А.С. Меншиков вслед за императором посчитал целесообразнее вести с сильным противником войну оборонительную. Таким образом, Николай I отказался от наступательной стратегии и боевого применения линейных кораблей.

15(27) марта 1854 г. Англия объявила России войну. Маневренными базами союзного флота назначались Варна и Босфор, и 30 марта англо-французский флот, уже стоявший у побережья Варны и Коварны, вышел в море. У англичан насчитывалось 37 вымпелов, 1329 орудий, 13 918 человек матросов; суммарная мощность паровых сил составляла 5859 л.с.; у французов вместе с судами океанской эскадры – 26 вымпелов, 1120 орудий, 4960 л.с. [23, c. 32-33]. Выход флота к берегам Крыма английская пресса сопроводила экстравагантной заметкой: «Адмирал Дундас приглашает своих лондонских друзей на обед, который предполагает дать в Севастополе в первых числах апреля. Гостям будут прислуживать донские казаки» [24, c. 12]. В Крымскую экспедицию назначался соединённый корпус войск численностью до 70–80 тыс. человек под командованием военного министра Франции маршала А.-Ж. Сент-Арно. 

8 апреля 1854 г. 24 корабля и 10 англо-французских пароходов бомбардировали Одессу. В.А. Корнилов отдал приказ по флоту № 132 о соблюдении особой бдительности и «совершенной готовности в самое короткое время сняться с якоря и следовать для атаки неприятеля» [25]. Но атаки не произошло ни весной, ни позже. 8(20) сентября 1854 г. телеграф известил жителей Севастополя о начале сражения на реке Альме. В тот же день начальник Штаба флота вице-адмирал В.А. Корнилов и военный инженер полковник Э.И. Тотлебен прибыли к месту сражения, но застали русскую армию уже отступавшей к реке Каче. Меншиков проиграл сражение и предпринял фланговое движение через реку Чёрную к реке Бельбек, затем к Каче и Бахчисараю. Он приказал Корнилову принять меры для защиты Севастопольской бухты, а Тотлебену – укрепить Инкерманские высоты в случае продвижения противника к северной части города. 

ГИБЕЛЬ ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА

Утром 9(21) сентября В.А. Корнилов собрал Военный Совет флагманов и капитанов, и что происходило на том Совете нашло отражение в воспоминаниях вице-адмирала А.Б. Асланбегова. Главный вопрос офицеры ставили остро и для всех мучительно: «Что делать с флотом?». В.А. Корнилов предлагал выйти в море и дать генеральное сражение и, как пишет Асланбегов, с Корниловым согласились Нахимов, Истомин, Асланбегов, Ильинский, Вукотич, остальные задумались. Все понимали, что 14 линейных кораблей, 7 фрегатов и 10 пароходов Черноморского флота против 33 парусных и новейших парусно-винтовых кораблей, 17 фрегатов, 39 военных пароходов и 300 транспортов союзников могло означать только гибель Черноморского флота. Корнилов, однако, настаивал на сражении [26; 27]. Напомнив присутствующим, в чём состоит главное предназначение Черноморского флота ещё со времён Екатерины II, а именно – в решении оперативных и стратегических задач на театрах военных действий, Владимир Алексеевич предложил выйти в море и атаковать союзный флот. В его понимании, в обоих случаях – как успеха, так и поражения, флот мог нанести противнику значительный урон. Корнилов не исключал и варианта абордажа, чтобы взорвать свои корабли и фрегаты вместе с кораблями союзников и таким способом деморализовать противника, а флот спасти от позорного плена.  

Прения продолжались. Не согласные с Корниловым офицеры доказывали невозможность атаковать противника по той причине, что вход на рейд слишком узок для следования кораблям соединённо. А парусным кораблям для буксировки в случае встречного ветра понадобятся пароходы, которые могли двигаться со скоростью не более одного узла. Риск быть разбитыми по частям велик, да и с выходом флота в море до прихода армии город останется без защиты. В итоге участники Военного Совета постановили: «Если, прежде всего, надобно сохранить порт и не позволить ни в коем случае взойти флоту неприятельскому, решено: 1. Затопить старые 4 корабля и 2 фрегата – Три Святителя, Варну, Селафаил, Уриил, Силистрию, Сизополь и Флору на фарватере перпендикулярно Константиновской батареи. 2. Флоту занять позицию у Южного берега рейда, начиная от Графской пристани, и расположить для обстреливания балок с северной стороны» [28]. Жертвуя несколькими старыми кораблями для заграждения фарватера, надеялись, что тем самым исключали возможность флоту противника прорваться на рейд. 

Существует мнение, что после совещания Корнилов выехал к Главнокомандующему князю А.С. Меншикову и несмотря на решение Совета вновь пытался добиться его согласия на сражение в открытом море, но тот был против. Тогда Корнилов прямо его спросил: «А что делать с флотом?», на что Меншиков невозмутимо ответил: «Положите его к себе в карман» и приказал топить корабли. 

Адмиралы В.А. Корнилов и П.С. Нахимов основательно подготовились к обороне Севастополя. Если бы противник предпринял атаку только силами флота, то на расстоянии около 2500 м от входа на рейд он подвергся мощному действию огня нескольких сотен орудий береговой артиллерии. Далее союзным кораблям предстояло преодолеть два бона, протянутых поперёк рейда между Николаевской и Михайловской батареями. Продвигаясь далее, союзники неминуемо попадали в сферу огня двенадцати линейных кораблей, расставленных в выгодной позиции. В глубине рейда, для встречи неприятелей с фронта, стояла эскадра вице-адмирала Нахимова (восемь кораблей, шесть фрегатов, шесть пароходов), при входе в Южную бухту, для встречи с фланга – эскадра вице-адмирала Корнилова (четыре корабля, фрегат, четыре парохода). Всего для защиты Севастополя насчитывалось более 2000 орудий [29].

В донесении Николаю I Меншиков подчёркивал: два трёхдечных корабля – «Великий князь Константин» и «Три Святителя» поставлены поперёк входа в Южную бухту, один кормой к Павловской батарее, другой к Адмиралтейству. В промежутке между ними в виде траверса поставлен старый корабль «Силистрия», переоборудованный в плавучую батарею. «Я не могу себе представить ничего грознее этой массы орудий, сосредоточенных на 200 саженях для защиты гавани. Нападение с морской стороны весьма затрудняется почти невозможностию стать на якорь противу тех мест, на кои должна действовать судовая артиллерия». Из приведённого донесения вытекал важный вывод: с моря Севастополь оставался неприступным, что подтвердил прибывший в город полковник Э.И. Тотлебен. Но именно этот, собственный, вывод Меншиков начисто забудет, когда отдаст приказ о затоплении уже всех кораблей, включая новой постройки. 

На рассвете 11 сентября 1854 г. между Константиновской и Александровской батареями состоялся первый этап затопления шести кораблей старой постройки – «Силистрии», «Варны», «Селафаила», «Уриила», «Гавриила», «Трёх Святителей», фрегатов «Флора» и «Сизополя», и корвета «Пилад». Эти суда составили первую линию обороны; их команды распределили к орудиям на бастионы, а моряки оказались на сухопутном участке. Очевидцы вспоминали: особенно тяжело было наблюдать за затоплением корабля «Три Святителя». Он как бы не хотел расставаться с жизнью и долго был виден над водой, поэтому пароходу «Громоносец» пришлось сделать по нему 27 выстрелов. Некоторые моряки не выдерживали такого зрелища и, не стесняясь, плакали.

Затопление кораблей Черноморского флота на Севастопольском рейде 11 сентября 1854 года 

Художник И.А. Владимиров, ЦВММ

Проблема затопления кораблей вот уже несколько поколений волнует умы историков, офицеров, военных специалистов. Их взгляды на те трагические события полярно разделены: одни решительно осудили добровольное уничтожение флота, другие оправдывали болезненную, но необходимую операцию. Но большинство всё-таки убеждено в том, что до Синопского боя Черноморскому флоту следовало выйти в открытое море и смело атаковать противника, несмотря на неравенство в силах. Действительно, как показывал опыт боевых действий, в морских сражениях удача не всегда оказывалась на стороне тех, кто имел численное превосходство. В отдельных случаях смелые, решительные и грамотные действия начальников эскадр в корне меняли сложившуюся обстановку. Однако после Синопа (и даже ранее – после несостоявшихся десантных операций в районе Босфора) в войну вступили морские державы, а Черноморский флот оказался запертым в Севастополе и не предпринял активных действий. В стратегическом отношении Россия проиграла войну с того времени, когда англичане и французы стали обладать морем и отрезали пути выхода флота из Севастополя. Черноморский флот как вид вооружённых сил фактически перестал существовать (4). Начиналась героическая оборона Севастополя.

По прошествии трёх месяцев, 15 декабря 1854 г., вице-адмирал П.С. Нахимов доложил главнокомандующему А.С. Меншикову: «Крепкие западные ветры и большие волнения разрушили преграду из затопленных кораблей у входа на Севастопольский рейд. Тщательный промер, сделанный по моему приказу, показывает, что по всей длине глубина превышает 28 фут». Первый год Крымской кампании подходил к концу, а жертва, которую принёс Черноморский флот, могла оказаться напрасной. Второй этап затопления черноморских судов состоялся в конце зимы 1855 года. В ночь на 13 февраля между Николаевской и Михайловской батареями затопили корабли «Двенадцать Апостолов», «Святослав», «Ростислав» и два фрегата – «Кагул» и «Мессемврию». В ночь на 16 февраля затопили фрегат «Мидию» [30]. 

Вид с Северной стороны на Севастополь

Орудия со всех судов свезли на берег, такелаж сдали в Контору над Севастопольским портом, а флаги – в Адмиралтейство. Черноморского флота, которыми восхищались и гордились, больше не существовало. Морской офицер, очевидец тех событий, вспоминал: «Когда топили вторую линию кораблей, я получил приказ Нахимова: “Принять в командование корабль Ростислав, выгрузить его и затопить на назначенном месте”. Работа эта должна быть сделана тайно и быстро. Немедленно отправился я к моему назначению, приготовил корабль и на другой день прибуксировал его (шлюпками) к месту. Так как мне пришлось во второй раз топить корабль, то я поступил с ним уже смелее. С места прорубил отверстия, открыл подводные краны и, управившись со швартовами, подрубил мачты и талреба, и тем моментально погрузил его в воду». 13 февраля 1855 г. Нахимов короткой запиской, под № 715, уведомил командира Севастопольского порта вице-адмирала М.Н. Станюковича: «По словесному приказанию Его Светлости Г. Главнокомандующего Военно-сухопутными и Морскими силами в Крыму, корабли: Двенадцать Апостолов, Святослав, Ростислав, фрегаты Кагул и Месемврия, сего числа ночью затоплены между Николаевской и Михайловской батареями. Фрегат же Мидия при первом удобном случае будет также затоплен». Фрегат «Мидию» затопили в ночь на 16-е февраля [30].

О вторичном затоплении кораблей на рейде в феврале 1855 года высказывался участник обороны Севастополя упоминавшийся вице-адмирал А.Б. Асланбегов: «Затопленные суда ушли на глубины более 30 футов, но эту информацию держали в секрете, чтобы не узнали союзники. Это был такой секрет, что я боялся доверить его даже бумаге, и если бы об этом узнал противник, то мог решить эту осаду в несколько часов, прорвавшись в глубину рейда или зайдя в Южную бухту, где он оказался бы вне всех выстрелов» [31]. 

Надо полагать, что точнее оценочных суждений очевидца событий высказаться уже невозможно: погружение затопленных кораблей в ил и глубины фарватера позволяли флоту противника подойти к Севастополю. 

Третья линия находилась западнее Сухой балки. В течение 27–28 августа 1855 г. здесь затопили новые корабли «Великого князя Константина», «Париж», «Императрицу Марию», «Храброго», «Ягудиила» и «Чесму». Сослуживцы адмирала Лазарева, его бывшие подчинённые и единомышленники тяжело переживали потерю флота, и большинство офицеров прямо обвиняли А.С. Меншикова в том, что он отдал преступный приказ топить корабли. Адмирал П.С. Нахимов направил ему два важных донесения с изложением собственного взгляда на проблему; эти донесение, по сути, содержали вывод Павла Степановича о напрасно погубленном флоте [32]: 

1. «№ 5. 29 января 1855 года 

Вашей Светлости уже известно, что затопленные наши суда не служат преградой для входа на рейд даже кораблям. Бон, протянутый поперек бухты, при предварительной обдуманности со стороны неприятеля, также не может служить серьезным препятствием для движения неприятельского флота внутрь бухты, ничем в глубине не защищенной, и в которой расположены наши суда, совершенно лишенные возможности оказать какое бы то ни было сопротивление. За исключением кораблей Чесма и Ягудиил, занимающих определенные позиции в случае штурма, только три корабля – Великий Князь Константин, Париж и Храбрый имеют часть своей артиллерии, остальные и вовсе не имеют. Приняв во внимание численность команд этих трех кораблей, ваша светлость изволит убедиться, что в настоящем положении эти суда совершенно не соответствуют своей грозной наружности». 

2. «№ 6. 3 февраля 1855 года

Громадные усилия союзников, употребленные против Севастополя, бесспорно, могли быть удерживаемы до сих пор только при содействии средств, разрушивших Черноморский флот. Первый период бомбардирования заканчивается, средства наши наполовину уже истощились. Тяжкий удар, нанесенный флоту, не тайна для наших неприятелей. Мы находимся в таком положении, что не можем быть страшны на море, по крайней мере, в продолжение нескольких лет. Приложение винтового двигателя окончательно решает вопрос о нашем настоящем ничтожестве на Черном море. Нам остается только одно будущее, которое может существовать только с Севастополем. Враги наши знают цену этому пункту и употребляют все усилия, чтобы завладеть им. По мнению моему, они могут достигнуть этого двумя путями: отбросив армию от сообщений с городом или атакою с рейда. Расстроить армию на крепких позициях, которыми она владеет – дело весьма сомнительное и может окончиться совершенным поражением их собственной. Последствий этого поражения угадать не трудно. Внимательно следя за каждым нашим движением на рейде, они, конечно, знают не хуже нашего счет орудий, свезенных нами с флота и поставленных на три корабля. И потому, чтобы решиться на атаку с рейда, нужна только уверенность в свободном проходе через затопленные нами корабли. Пятнадцать – двадцать минут под огнем наших батарей, который за дымом, вероятно, не будет должным образом направлен. Потом ничтожная преграда из трех кораблей, не вполне вооруженных, с прислугою, набранной наскоро из разных команд и не приобученною к действию – вот препятствия, за вероятным преодолением которых останутся несколько полевых орудий и три-четыре батареи, раскинутые на огромном пространстве и не представляющие никакого сосредоточенного действия. Батареи, расположенные на высотах, если и будут беспокоить неприятеля в глубине бухты, то, конечно, не настолько, чтобы принудить прекратить действие в тыл наших атакованных бастионов и по неприкрытому с этой стороны ничем гарнизону. Если неприятельские корабли утвердятся на рейде, то, кроме того, что мы потеряем Севастополь и флот, мы лишимся всякой надежды в будущем. Имея Севастополь, мы будем иметь и флот, а без Севастополя нельзя иметь флота на Черном море. Аксиома эта ясно доказывает необходимость решиться на всякие меры, чтобы заградить вход неприятельским судам на рейд и тем спасти Севастополь». 

30 августа 1855 г. у северного берега Севастопольской бухты затопили все оставшиеся пароходы, пароходофрегаты, транспорты, яхты, шхуны, тендеры и другие суда старой и новой постройки. Весь Черноморский флот прекратил своё существование. Первоклассные линейные корабли и фрегаты, построенные по новейшим чертежам лучшими российскими кораблестроителями из Корпуса корабельных инженеров города Николаева, лежали на дне Севастопольской бухты. Погибло главное «детище» адмирала М.П. Лазарева и дело его жизни, в которое он вкладывал силы, средства и знания, отправлял корабельных инженеров на стажировки в Англию, отсылал в Петербург сотни просьб и ходатайств о финансовом обеспечении. Англичане и французы уничтожили весь Черноморский флот в течение нескольких дней, но их флот так и не решился прорываться на рейд и ограничился обстрелами укреплённых позиций города. После взятия англо-французскими войсками главной высоты защитников – Малахова Кургана, Севастополь пал. Россия потеряла не только Черноморский флот, но и сотни матросов, солдат и офицеров, оборонявших город. Среди них три адмирала – В.А. Корнилов, П.С. Нахимов, В.И. Истомин.

РОССИЯ ПОСЛЕ ПАРИЖА. ПОСТСКРИПТУМ К КРЫМСКОЙ ВОЙНЕ

Мирный договор в Париже 18(30) марта 1856 г. обеспечил турецкому султану Абдулу Меджиду сильные позиции в концерте европейских держав, а особенно – как ему представлялось – в будущем противоборстве с Россией. Султана вполне устроили такие пункты трактата как нейтральный статус Чёрного моря и возвращение крепостей Карса и Баязета, отказ России от протектората над Сербией и над Дунайскими княжествами и лишение её права покровительствовать христианским подданным Османской империи на Балканах. Но в целом на итогах конгресса в Париже благотворно сказалось высокое дипломатическое искусство А.Ф. Орлова, по достоинству оцененное военными и государственными лицами, в том числе и недружественными. Дипломатия Орлова, помноженная на его умение обращать переговоры в нужное русло и извлекать пользу из противоречий держав, позволила Александру II удержать Крым и сохранить инфраструктуру Херсона и Николаева. К примеру, когда державы потребовали демилитаризации на Чёрном море и разоружения России, то А.Ф. Орлов настоял, чтобы разоружение распространилось и на Турцию. Алексей Фёдорович сумел спасти от разрушения верфи и укрепления Херсона и Николаева, решительно отвергнул требования англичан «об образовании государства Черкессия» в качестве вассально подчинённого турецкому султану, и открытие Проливов для иностранных военных судов в мирное время. Однако державы де-юре добились своей главной и давно вынашиваемой цели – запрета России на право обладать военным флотом на Чёрном море. По свидетельству очевидца, в той сложной обстановке Орлову удалось добиться невероятного, когда французский император Наполеон III предложил Алексею Фёдоровичу «по всем затруднительным вопросам обращаться лично к нему. И в беседах за чашкой кофе в императорском кабинете решались важнейшие дела» [19, c. 107]. Как верно подметил участник конгресса – представитель Франции, с прибытием в Париж главы русской делегации графа А.Ф. Орлова иногда становилось не понятно, «кто здесь побеждённый, а кто победитель» [19, c. 107]. 

К Парижскому трактату прилагалась конвенция, регулировавшая режим Черноморских Проливов. Статьи конвенции подтвердили право Турции запрещать проход военных судов иностранных государств через Проливы в мирное время, но в случае войны с участием Турции султан – по своему усмотрению – мог менять пропускной режим и открывать Босфор и Дарданеллы флотам союзных Турции держав. Положение России на Чёрном море сделалось уязвимым как в военном, так и в торгово-экономическом отношении. Россия вступала во вторую половину XIX века, лишившись флота на юге, с незащищёнными портами, через которые шёл экспорт зерновых и промышленных изделий в Европу, не в силах противодействовать изменению режима Проливов. В этом жизненно важном для России вопросе западная дипломатия выступала единым фронтом, прорвать который Орлов не смог.

Итак, после тяжёлой Крымской кампании Россия оказалась в международной изоляции и нуждалась во взвешенной и гибкой внешней политике, для проведения которой более подходила другая фигура, нежели К.В. Нессельроде. В апреле 1856 года главой внешнеполитического ведомства Александр II утвердил А.М. Горчакова. Умный, дальновидный, блестяще образованный А.М. Горчаков почти сорок лет прослужил в различных государствах – в германских землях при Дворах владетельных князей и маркграфов, в Италии, в Вене и обладал солидным дипломатическим опытом. Заняв пост государственного канцлера, Горчаков взял курс на выведение страны из унизительного положения и главной задачей выдвинул целенаправленно, всеми доступными дипломатическими средствами вносить раскол в концерт держав, манипулировать их амбициями и не допустить объединиться. Центральным звеном внешней политики Горчаков избрал сближение с Францией, поскольку в отличие от Англии, Франция не имела прямых интересов на Чёрном море, Кавказе и на Балканах.  

В отношениях с Англией Горчаков придерживался принципа соблюдения крайней осторожности – во избежание каких-либо противоречий. В Петербурге вынужденно терпели вызывающе-демонстративные действия британского флота на Чёрном море уже после подписания мира в Париже, когда, игнорируя решения Конгресса, королевский флот не покидал акваторию моря. Комментируя те события, военный министр России Дмитрий Алексеевич Милютин отмечал: «МИД был так напуган англичанами, что закрывал глаза на все их вопиющие нарушения международного права, чтобы избежать новых придирок» [33, c. 58-59]. Страх перед повторением Крымской экспедиции так довлел над умами российских политиков, подчёркивал Д.А. Милютин, что им приходилось не только не замечать подобных нарушений, но и отклонять вызревавшие проекты обороны Восточного побережья Чёрного моря, чтобы не раздражать Лондон. В противном случае, говорил Милютин, «вся Европа вновь опрокинется на нас». Петербургу также пришлось отказаться от развития судоходства по Каспию в целях предотвращения проникновения туда англичан [33, c. 58, 130].

Тем временем, каждый затопленный в Севастополе корабль, фрегат, яхта, транспорт и бриг представляли собой как материальную ценность, так и память о славе погибшего флота. Офицеры-черноморцы, пережившие Крымскую катастрофу, сослуживцы М.П. Лазарева и В.А. Корнилова и сторонники укрепления России на Верхнем Босфоре в 1850–1853 гг. с опорой на Черноморский флот и войсковые соединения, с горечью вспоминали правоту адмиралов. Поэтому проблема подъёма затопленных на фарватере судов стала для моряков, прошедших сквозь горнило боевых действий по защите города и потерявших трёх адмиралов, делом совести и чести, данью павшим товарищам. Пока позволяло время, севастопольское морское начальство приняло решение с наступлением лета 1856 года силами Севастопольского порта начать беспрецедентную операцию по расчистке бухты и подъёму затопленных судов. 

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА

Ещё в довоенном 1853 году русский изобретатель Василий Вшивцев предложил Морскому министерству оригинальной автономный водолазный аппарат с дыхательной трубкой, шедшей от поплавка с поверхности, и с клапанной коробкой с клапанами вдоха и выдоха. Впервые применённая в тот период клапанная коробка Вшивцева получила дальнейшее развитие в создававшихся образцах снаряжения, но, вместе с тем, отсутствие подачи сжатого воздуха и маятниковый тип дыхания позволяли погружаться только на малую глубину при использовании аппарата, и сильно затрудняло дыхание водолаза под водой.

Водолазный аппарат Лодыгина, 1871 г.

В июне 1856 года в Севастополь прибыла из Петербурга и Кронштадта группа штаб- и обер-офицеров с командой рабочих, специалистов и водолазов, которые после осмотра затонувших мелких военных транспортных и портовых судов постановили «приступить наискорее к пароходу Херсонес и транспорту Дунай, ибо они занимали весьма невыгодные места и скорее других могли подвергнуться крушению». Офицеры и водолазы зафиксировали: пароходофрегат «Херсонес» лежал «у Северной стороны рейдовой бухты, за мысом батареи № 4, палубой к морю, с уклоном оной более 20°, так что треть палубы была погружена в воду». Водолазы в ходе осмотра парохода увидели в корпусе до десяти пробоин, после чего «немедленно обнесли пароход с кормы и с носа, завезли якоря с гуськами, закрепили одни блоки гинь лопарей за брагу с носа и с кормы, а другие за канаты брошенных якорей с гуськами, где соединялись огона гинь блоков с канатами. У каждого из оных были принайтованы 4-х саженевые бревна, дабы не дозволить скручиваться гиням, и потом ходовые концы гинь лопарей обнесли кругом береговых шпилей и туго вытянули. После этого приступили к заделке пробоин и выгрузке тяжестей, а машинисты, осматривая машину, нашли, что она будет еще годна, с некоторым только исправлением. Работы продолжались безостановочно, на нем было приготовлено три кетенс помпы, шесть шпуль помп и 30-ть ведер» [34]. Транспорт «Дунай» «лежал у Северной же стороны вдоль мыса у Старой переправы». 

Пароходофрегат «Херсонес» 

Вначале водолазные партии производили предварительные работы в основном на мелководье – на северной стороне у старой переправы, и в Южной бухте, и 28 июня одним из первых подняли транспорт «Прут», который причислили к 30-му флотскому экипажу. Затем 5 июля подняли транспорт «Ренни», причислив его к 36-му флотскому экипажу, а 19 июля сняли с камней пароходофрегат «Херсонес». Следом, 25 июля и 3 августа, подняли транспорты «Лаба» и «Дунай», а 16 августа – тендер «Лёгкий». На подъёмных работах было задействовано от 400 до 600 человек.

В середине августа 1856 года в помощь Севастопольскому порту Морское министерство командировало на Чёрное море лейтенанта Н. Ильина «с мешками, назначенными для подъема тяжестей из Севастопольской бухты». Генерал-адмирал флота Великий князь Константин Николаевич посчитал «лучшим применением резиновых мешков к очистке Севастопольского рейда, чтобы вместо большого судна со шпилем употреблять эти мешки, прикрепляя их к поднимаемой со дна тяжести и потом наполняя воздухом». Из Кронштадтских экипажеских магазинов лейтенанту Н. Ильину отпустили четыре каучуковых мешка «и при них рукавов с принадлежностию в 5-ти штуках мерою 139 фут, а остальные 12 мешков рукава в 2х частях мерою 52 фута» [35].  

В сентябре и октябре 1856 года начались подъёмные работы шхун «Забияки» и «Дротика», тендера «Скорого», брига «Фемистокла» и других судов. На буксирах уцелевших в ходе боевых действий пароходов «Тамань», «Ординарец» и «Пётр Великий» эти суда отводили в Николаев и ставили на капитальный ремонт. Так начиналась вторая жизнь Черноморского флота. А в октябре в Севастополь прибыл гражданин Северо-Американских Штатов уроженец города Бостона Джон Гоуэн. В Россию он прибыл совершенно добровольно, по собственному желанию – с намерением предложить севастопольскому морскому начальству заключить с ним взаимовыгодный контракт на расчистку Большого Севастопольского рейда от затопленных кораблей, пароходов и транспортов. Подписание столь необычного по тому времени контракта состоялось 27 октября (8 ноября) 1856 г. в Кораблестроительной Экспедиции Черноморского Интендантства, и уже 5 ноября соглашение с американским предпринимателем Гоуэном утвердили в Петербурге – сначала император, затем Адмиралтейств-Совет и Морское министерство.

Пароходофрегат «Грозный» 

В Севастополе в переговорах с Гоуэном принимали участие Заведующий морской частью в Николаеве контр-адмирал Г.И. Бутаков, командир Севастопольского порта вице-адмирал П.Ф. Мессер и Капитан над портом контр-адмирал А.А. Ключников; переводчиком выступал подпоручик Леонард, который находился на берегу во время работ американской группы. В ходе переговоров Гоуэн обязался «предварительно заготовить к выполнению этого предприятия нужные заведения и все материальные средства» и убедил всех троих – Г.И. Бутакова, П.Ф. Мессера и А.А. Ключникова запросить Министерство финансов России на предмет беспошлинного ввоза через Одесский порт, где находилась морская таможня, необходимого ему оборудования для проведения судоподъёмных работ, включая подводные – машин, инструментов и материалов. Министерство финансов выдало просимое разрешение, но контр-адмирал Г.И. Бутаков запиской от 26 мая 1857 г. настоятельно просил П.Ф. Мессера и Генеральную Комиссию «иметь осторожность с американцами относительно каких бы то ни было разрешений или условий, не предварив меня» [36]. 

В Севастополь на двух судах прибыла из Америки водолазная партия вместе с техникой (аппараты и приспособления для подъёма судов) и плавучим доком системы «Mariss & Co». Длина дока составляла 50 футов (15, 24 м), ширина – 40 футов (12, 19 м), осадка – 13 футов (3, 96 м). Док имел механизм высокого давления мощностью 30 л.с., паровую лебёдку, гальванические батареи, всасывающие и паропроводные трубы. В июле – августе следующего, 1857 года в распоряжение Гоуэна прибыли винтовой пароход «General Knox», шхуна «Silverke» и судно «Our-Union». Тогда же американские специалисты – рабочие-контрактники и водолазы во главе со страшим инженером Самуилом Гольбруком получили неподалёку от Старого Адмиралтейства место для размещения своих плавучих доков, соорудили бараки для временного проживания и другие строения, а Гоуэн выхлопотал разрешение властей на бесплатную аренду транспортов «Буг» и «Сухум-Кале» для проведения работ. 

Часть условий контракта Гоуэн – явно в свою пользу – сумел внести в окончательный вариант. Например, в пункте 7 говорилось: «Если бы мне удалось поднять какое-либо парусное или пароходное судно в целости, не разбирая его на части, и оно окажется, хотя и с некоторым исправлением, годно для службы, то казна может такое судно со всем его имуществом оставить себе, а мне обязана уплатить половину стоимости». И казна платила американцу деньги – по тем временам немалые. Схема расчётов с ним носила взаимовыгодный характер: либо Гоуэн продаёт казне, либо казна Гоуэну, в зависимости от того, в каком состоянии будет поднят корабль и потребуется ли флоту: по 1000 рублей серебром за поднятый целым корабль и по 500 рублей за фрегат. 

Весной 1857 года по приглашению морского начальства в Севастополь из Лондона прибыл британский инженер-фабрикант Чарльз Гейнке, на чьём заводе в Германии изготавливали водолазное снаряжение Августа Зибе. Гейнке привёз в Россию девять водолазных аппаратов. Американская компания Гоуэна приступила к работам в апреле 1857 года, а русские водолазы стали проводить «освидетельствование» отчётов Гоуэна. Это означало, что русские специалисты водолазного дела фактически проверяли деятельность американцев по расчистке рейда, опираясь при этом на пункты 2 и 3 контракта. В этих пунктах Гоуэн подписал согласие на то, что «при назначении к вытаске каждого судна Комиссия, назначенная начальством, совместно со мною определяет, можно ли поднять его целым, и в таком случае я обязан испытать все возможные к тому средства. Если же оные окажутся недействительными, тогда, с дозволения местного начальства, могу взрывать или разобрать оное и вынимать частями».

Подводные работы, середина XIX века

14 мая 1857 г. одним из первых американские водолазы подняли бриг «Язон», и портовая Севастопольская Комиссия зафиксировала: «Судно это в шпангоутах крепко и к мореплаванию благонадежно. Но от нахождения под водою более полутора года червоедением испорчена большая часть бимсов», гальюн, корма, палубы и другие части корпуса. «Язон» отбуксировали в Николаев. Целым подняли и бриг «Неарк», который из за сильной червоточины не подлежал восстановлению и был «обращен на портовые надобности». Вскоре Гоуэн проинформировал севастопольское начальство, что четыре трёхдечных корабля 120-пушечного ранга целыми поднять невозможно – слишком глубоко они погрузились в ил. Офицеры-черноморцы восприняли это донесение особенно болезненно. Для них – выходцев из школы адмирала Лазарева, его сослуживцев и единомышленников гибель 120-пушечных мощных боевых кораблей, не уступавших английским по конструкции, артиллерийскому и парусному вооружениям, стала личной трагедией. Важно подчеркнуть, что в контракте с Гоуэном отдельным пунктом оговаривалось, что корабль «Двенадцать Апостолов» следует поднять целым или разобрав его по частям – ради светлой памяти адмиралов М.П. Лазарева и В.А. Корнилова. 

Справедливости ради стоит отдать должное Гоуэну – он прикладывал старания и усилия для того, чтобы поднять корабли именно не взрывая, причём не сомневался в возможностях своих водолазов и в техническом обеспечении их работ. Все работы Гоуэн думал завершить в 1859 году, совершенно не предполагая, что задержится в Севастополе на целых пять лет вместо двух. Обстоятельства оказались совершенно иными, нежели прописанные в контракте, или предполагаемые Гоуэном. С «Великого Князя Константина» американцам удалось поднять только остовы мачт, части пенькового и цепного канатов, якоря, медные и железные предметы. По вполне понятным причинам севастопольские власти особенно нервно читали отчёты Гоуэна об этом корабле, причём изложенные американцем факты подтверждали русские водолазы. Давать разрешение на взрыв корабля, носившего имя Генерал-адмирала флота – сына почившего в бозе государя Николая I и брата императора Александра II не решался никто. 

Время шло, и вопрос «о разборке судов» с помощью подводных фугасных взрывов всё таки пришлось вынести на повестку дня. Специалисты-водолазы сошлись во мнении, что 120-пушечные корабли «оказались невозможными к подъёму», и «Великого Князя Константина» разбирали «посредством водолазных работ и взрывами» [37]. Работы эти сопровождались моральными и физическим трудностями и шли медленно. Не лучше обстояло дело и с «Двенадцатью Апостолами», с которого подняли только штурвал из красного дерева в медной оправе, якорь и небольшую цистерну – всё, что осталось от некогда гигантской плавучей крепости. Окончательно корабль взорвали 1 ноября 1861 года.  

Во время проведения судоподъёмных работ американской компанией происходили случаи, которые стоит изложить подробнее. Так, в связи с интенсивными подводными взрывами Гоуэн быстро израсходовал запасы пороха, привезённые из Америки, и он обратился к контр-адмиралу Г.И. Бутакову с прошением о беспошлинном ввозе английского пороха, считая его самым качественным и надёжным. Бутаков не возражал, но, как и полагалось, связался с рядом министерств – финансов, юстиции, внутренних дел, военным, которые выдали принципиальное согласие. Однако командующий Южной армией генерал-адъютант Свиты Его Императорского Величества Александра II Н.О. Сухозанет, когда узнал о таковом разрешении, выразил решительный протест: «Позвольте, – справедливо возмущался он. – Ввозить порох из-за границы, это же, милостивые государи, есть обыкновенная контрабанда! Пусть ваш американец покупает порох из херсонских таможенных запасов, который ничуть не хуже английского – хотя бы по 7 рублей серебром за пуд». Тогда, говорил Сухозанет, и прецедента не создадим, и казне будет выгода. С мнением генерал-адъютанта согласились и выставили Гоуэну условие – покупать российский порох по цене 12 рублей серебром за пуд – американец согласился, но так, чтобы порох привозили не отсыревший и не мешанный. Всего Гоуэну продали свыше 3000 пудов пороха [38].

Водолазное дело

Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона

Мягкая зима 1857–1858 гг. позволила продолжать работы в полном объёме. Американские и российские водолазы подняли множество железных и медных предметов, якорей, свинца, чугунного балласта, цепей – общей массой на десятки тысяч пудов. Согласно условиям контракта, часть поднятого Гоуэн сдавал в казну, за что получал денежную компенсацию, а часть оставлял себе. Якоря и цепи в относительно хорошем состоянии отправляли в Кронштадт и в Свеаборг для вооружения судов, а железные цепи массой в 43 тонны применили на императорскую яхту «Тигр».  

Первой крупной прибылью Гоуэна стали деньги, полученные за подъём парохода «Турок» 4 июля 1858 года. В 1854 году общая стоимость этого парохода составляла 159 тыс. рублей, а срок службы предполагался до 20 лет. Пробыв под водой три года, «Турок», тем не менее, почти не пострадал, причём в отличном состоянии оказался даже английский уголь в трюмах (около тысячи пудов), затопленный вместе с пароходом в 1855 году. В протоколе осмотра «Турка» записано: «Пароход этот военный трофей, английской надежной постройки, весьма мало поврежденный. Машина хорошо сохранившаяся. Может полезно заменить старый уже “Ординарец” для Дунайской станции. По исправлении будет к мореплаванию благонадежен». Оценочная стоимость поднятого парохода составила 30 тыс. рублей серебром, половину – 15 тыс. рублей получил Гоуэн. Впоследствии восстановленный пароход «Турок» совершал плавания с научными и гидрографическими целями, а его команда производила «магнитные наблюдения» [39]. 

Пароход «Турок» 

Представляет интерес и судьба других судов, поднятых американской компанией. Например, черноморское начальство решило ввести в практику публичные торги, которые состоялись 2 сентября 1858 г. под надзором севастопольского градоначальника. За выставленную на продаже шхуну «Смелая» торговались херсонские, одесские, николаевские купцы первой гильдии, но в итоге торги выиграл не кто иной, как Джон Гоуэн, перекрыв сумму купца Егора Ермолаева в 1877 рублей своей ценой в 2230 рублей.  

Безусловно, в ходе судоподъёмных и водолазных работ на Севастопольском рейде не обходилось и без курьёзных случаев. В частности, каждое поднятое на поверхность орудие подлежало строгому учёту со стороны Конторы Севастопольского порта, которая фиксировала его калибр и общее количество поднятых за смену, и без разрешения Генеральной Комиссии пушки не могли передавать другим лицам, а тем более выставлять на продажу. Но в случае с Гоуэном произошёл инцидент, вышедший за рамки этих правил. В Старом Адмиралтействе в распоряжении американца находились склады, где он хранил разное имущество. Как-то, воспользовавшись его отсутствием в городе, члены Комиссии пришли на эти склады с инспекторской проверкой и поразились увиденному: среди прочих предметов Гоуэн бережно и аккуратно хранил английскую 68-фунтовую бомбическую пушку новейшего образца, поднятую им с пароходофрегата «Владимир». По документам актов приёмов и передач пушка оказалась неучтённой и нигде не зарегистрированной, поэтому в протоколе осмотра члены Комиссии записали: «Пушка чугунная английская, длинного чертежа, оказалась как по наружности, так и внутри по каналу чиста и никаких повреждений… Отысканную в севастопольских складах американца Гоуэна бывшую в постановлении на пароходе "Владимир" пушку принять в Морское Ведомство» [40].

30 сентября 1858 г. черноморское начальство подписало с Гоуэном второй контракт, который по некоторым пунктам отличался от предыдущего. Американец обязался полностью расчистить Большой Севастопольский рейд к ноябрю 1860 года, а в пункте 12 особо оговаривалось: «Если с какого-либо парохода машина будет вынута в полном составе, хотя бы и разобранною на части, но по освидетельствованию окажется годною для дальнейшей службы, то казна имеет полное право оставить таковую машину за собою, буде пожелает. А ему, Гоуэну, за оную по действительной стоимости, по оценке присяжных оценщиков, при депутатах со стороны морского начальства и его, Гоуэна, уплатить деньги за оную через два месяца» [41].

1859-й год оказался наиболее «урожайным» на поднятые американцами целыми бриги и пароходы. 24 января «посредством плавучих доков поднят бриг «Птолемей», 6 марта – бриг «Эндимион», «затопленный против провиантских магазинов», 9 марта – затопленный там же бриг «Аргонавт», 11 марта – «затопленный против деревянной пристани корвет Калипсо», в августе – яхта «Стрела», которую Гоуэн выкупил для собственного пользования. Размеры яхты составляли: длина 54 фута, ширина 18 фут, глубина интрюма 9 фут. О хороших конструктивных особенностях яхты в справке указано: «"Стрела" построена из дубового и соснового леса, с медным и железным креплением. Подводная часть вся обшита медными обшивочными листами». Оценочная цена яхты составляла 500 рублей серебром [42]. 

В мае полным ходом шли работы по подъёму парохода «Дунай», который, ко всеобщему сожалению, при поднятии на поверхность переломился пополам, а в период с декабря 1859 года по апрель 1860 года Гоуэн поднял пароходофрегаты «Крым», «Бессарабию» и «Одессу», но из-за плохого состояния корпусов и машин восстановлению они не подлежали. 

По вполне понятным причинам деятельность американской компании вызывала повышенный интерес со стороны севастопольского купечества, которое ревностно наблюдало за американцами и руководствуясь здравым смыслом, задалось резонным вопросом: «А мы-то чем хуже?». Объединившись в местную ассоциацию энтузиастов в количестве 20 человек под предводительством купца П.А. Телятникова, купечество подало севастопольским властям прошение и предложило свои услуги по расчистке Килен-бухты. Многие купцы принадлежали к 1 гильдии, носили почётное звание «Потомственного гражданина Севастополя», имели безукоризненную репутацию и пользовались полным доверием не только в городе, но во всей Тавриде. Севастопольское начальство не сомневалось в их честном слове и выдало им разрешение на осмотр бухты, а через несколько дней в Интендантство флота поступило обращение: «Мы, купцы севастопольские, приступили посредством водолазов к аккуратному и внимательному осмотру Киленбаночной бухты. Нашли, что там затоплено три судна – один транспорт и два брандера. Низменность бухты имеет грунт мягкий, а потому суда от долговременного нахождения в воде до того углублены и занесены илом, что поднятие их представляет совершенную невозможность, а разобрать частями потребует огромного капитала. Убытками мы готовы жертвовать, чтобы оправдать делаемое нам доверие». 

Затем купцы запросили копию контракта с Гоуэном и нашли, по их рассуждению, уязвимый пункт, в котором Гоуэн «не считает вполне контрактною своею обязанностию поднять или разобрать суда первой линии между фортами Константиновским и Александровским, а потому мы находим возможным теми же средствами, какие предполагаем для Килен Банки, очистить эту линию для свободного прохода судов днем и ночью. Мы приложим все старания, не щадя издержек, показать правительству, что в русском купечестве был и есть патриотизм к исполнению общего отечественного дела». Для вящей убедительности своих слов купцы привели неоспоримый довод, свойственный деловым людям: «Состязание двух компаний, производящих работы при одном городе, но в раздельных пунктах, разовьет промышленность, наймет много рук и будет восстанавливать бедное сословие Севастополя». 

Купцы выдвинули примерно те же условия будущего контракта, что и Гоуэн – половину поднятых предметов забирает казна, половину они – с правом продажи и вывоза «морем и сухим путем». Более того, в случае согласия властей купцы перед началом работ обязались внести крупный залог в размере 15 тыс. рублей до полного выполнения условий договора.

Морское начальство Севастополя хорошо знало особенность российского купечества – привыкшие беречь копеечку, это сословие не стало бы напрасно рисковать суммой залога, но тем не менее в Интендантстве решили подстраховаться: поскольку контракт с американской компанией получил высочайшую санкцию и одобрение, то посоветовали купцам сначала переговорить с Гоуэном, и если он не будет против их участия в расчистке Килен-бухты и первой линии, то и они не возражают. Но Гоуэн возразил, и на обращение купцов он отреагировал категорично: «Я отказываю другим партиям заниматься подъемом судов в Севастопольской бухте или в заливах». Впрочем, этот отказ не помешал Гоуэну в скором времени вступать с теми же купцами в товарно-денежные отношения и продавать им суда, например, 60-пушечный фрегат «Кулевчи», поднятый 25 июня 1860 года. Да и предводитель севастопольского купечества Пётр Андреевич Телятников оказался не таковым, чтобы отступать перед американцем. Он подал Г.И. Бутакову докладную записку, смысл которой сводился к следующему: если господин Гоуэн боится конкурировать с организацией купцов в количестве 20 человек, то он, российский купец, один берётся расчистить бухту своими собственными средствами, «безо всякого со стороны казны пособия», однако на тех же условиях, что и у американца. И Бутаков, посовещавшись с капитаном над портом А.А. Ключниковым, выдал просимое разрешение. Сумму залога П.А. Телятникову установили в 500 рублей за транспорт и 300 рублей за остальные суда, треть цепей и якорей сдавать в казну, и все работы выполнить в течение года.

П.А. Телятников

Однако года Телятникову не потребовалось: приступив к судоподъёмным работам в конце августа 1859 года на основании подписанного контракта от 10 августа того же года [43], он с 5 октября по 12 ноября поднял транспорты «Кинбурн», «Кубань» и «Ингул». Архивные документы сохранили интересный факт: севастопольская полиция установила негласный надзор за деятельностью купца, и в Контору над портом поступило донесение, что Телятников вывозит часть поднятых им снарядов и неразряженных бомб, не извещая о том начальство. Телятникова вызвали и потребовали объяснений, на что он с достоинством ответил: он не настолько глуп, чтобы вывозить неразряженные бомбы – он их уже самостоятельно разрядил. Пётр Андреевич по праву заслужил симпатии портового начальства и после отъезда экспедиции Гоуэна обратно в Америку, продолжил расчищать рейд. 

22 марта 1860 г. американская компания подняла железный пароход «Эльборус» водоизмещением 764 тонны, машинно-котельной установкой с двумя паровыми котлами и двумя двухцилиндровыми машинами с качающимися цилиндрами суммарной мощностью 260 л.с. Пароход оказался в хорошем состоянии, почти совсем не пострадал и лишь медные кингстоны требовали небольшой починки. Джон Гоуэн запросил за пароход 35 тыс. рублей серебром и даже обратился с этим вопросом к Генерал-адмиралу Константину Николаевичу, но Морское ведомство оставило «Эльборус» в собственности казны. Пароход поставили в Мортонов эллинг, принадлежавший в тот период Русскому Обществу Пароходства и Торговли, очистили, отремонтировали, покрасили и переименовали в «Казбек». Более четверти века «Казбек» курсировал на коммуникации Николаев – Одесса – Севастополь – Керчь – Новороссийск, но погиб в октябре 1887 года при столкновении с английским пароходом. Такова участь этого парохода, дважды погибавшего при участии англичан.

В сентябре 1860 года американец Гоуэн предпринял поездку в Петербург и получил аудиенцию у Великого Князя Константина Николаевича. Генерал-адмирал дал высокую оценку деятельности компании и распорядился от своего имени направить в Севастополь уведомление: «Американцу Гоуэну для успеха работ по производимой им многотрудной и важной операции следует преподать все возможные пособия и облегчения». Более того, Константин Николаевич рекомендовал севастопольскому начальству списать Гоуэну все штрафы при условии полной расчистки им бухты. Суммы штрафов Гоуэна достигали уже четырёхзначных цифр, а неуплата их причиняла массу забот Капитану над портом контр-адмиралу А.А. Ключникову, но, тем не менее, распоряжение Генерал-адмирала пришлось выполнять. 

Летом 1861 года Константин Николаевич предпринял поездку в Севастополь и лично убедился в выполнении Гоуэном договорных обязательств. К тому времени американец рапортовал: корабли «Три Святителя», «Двенадцать Апостолов», «Париж», «Святослав» и другие «взорваны до такого состояния, что остались одни щепы… Они не мешали свободному плаванию… Место, где находился корабль Константин, расчищено лучше, нежели Гибралтарский рейд, где я проводил расчистку для английского правительства». Однако портовая Комиссия решила, что работы ещё не закончены, а американец лишь победно рапортовал об их окончании. Гоуэн вновь обратился к Константину Николаевичу с просьбой списать или уменьшить размер штрафов, но на этот раз Генерал-адмирал остался непреклонен: простить американца за взорванный корабль «Великий Князь Константин» он не смог. Сумму штрафа в размере 8785 рублей вычли из тех денег, которые Гоуэн получил за пароход «Эльборус», и выдали в качестве премиальных офицерам порта, российским водолазам и всем, кто принимал участие в работах по расчистке рейда.

Сам же Гоуэн пожаловался Константину Николаевичу, что потратил в России время и состояние. Контр-адмирал А.А. Ключников возмутился жалобой американца и высказался примерно таким образом: Гоуэн за проданное имущество и корабли уже приобрел капитала до 600 тыс. рублей серебром. Если учесть, что вычеты вместе со штрафами, выплатой заработной платы и другими расходными суммами составили 400 тыс., то «наличного капитала он приобрел до 200 тысяч, а люди с таким капиталом не называются нищими. Гоуэн постоянно уклонялся от контрактных условий и не любил платить в срок денег в казну, и ему нужно было всегда напоминать», и вообще, подытожил Ключников, он окажет всем большое одолжение, если прекратит операцию. Больше контракта с Гоуэном продлевать не стали. Император Александр II повелел выдать ему 16 тыс. рублей в качестве компенсации, и в декабре 1862 года американец навсегда уехал из Крыма.

Часть казённого имущества вместе с водолазным снаряжением, а также принадлежавшие американской компании грузовые шаланды, боты, лодки, ялы, флашкоут передали купцу П.А. Телятникову. Ему удалось поднять 40 судов, из них по частям – четыре 84-пушечных корабля «Ростислав», «Императрицу Марию», «Чесму» и «Храброго». 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

История не приемлет сослагательного наклонения – истина известная и неоспоримая. Однако важно подчеркнуть, что император Николай I – личность волевая и целеустремлённая, зачастую действовал жёстко и бескомпромиссно, но в вопросах тщательных и продуманных до мелочей Босфорских десантных операций проявил нерешительность и вовсе отказался от них, что привело к необратимым последствиям и гибели всего Черноморского флота. Адмирал М.П. Лазарев как Главный начальник на Чёрном море и боевой офицер взял на себя полноту ответственности за проведение операций в Босфоре. Вместе со своим Штабом Лазарев представил профессиональные военные разработки, с учётом всех факторов – оперативно-тактических, технических, погодных и других, и подтвердил реальность их выполнения с целью сдерживания Турции, воспрепятствования вводу неприятельских эскадр в Проливы и в целом для соблюдения военно-политических и стратегических интересов России. Ценой политической недальновидности императора Николая I, отвергнувшего аналитические выкладки военных советников и адмиралов, стало поражение в войне и лишение флота на Чёрном море. 

Памятник затопленным кораблям

Художник О. Степанова

В Севастополе у Графской Пристани стоит Памятник затопленным кораблям – скорбь севастопольцев и грустное напоминание о потере в Крымскую кампанию. Могли моряки избежать такового события – по их словам, опозорившего моряков-черноморцев. Большинство их были выходцами из школы адмирала Михаила Петровича Лазарева, не жалевшего сил и средств на профессиональную боевую подготовку моряков и морских артиллеристов. Он нацеливал создаваемый флот на выполнение оперативно-тактических задач на театре военных действий, и сразиться с противником в открытом море каждый офицер почитал делом чести. Но Главнокомандующий А.С. Меншиков такового приказа не отдал, а вместо эскадренного боя приказал топить корабли. В упоминавшихся воспоминаниях вице-адмирала А.Б. Асланбегова красной нитью проходит стремление офицеров выйти в море и дать союзникам генеральное сражение, что поддерживал вице-адмирал В.А. Корнилов. 

В истории флотов случались совершенно невероятные события, когда начальники отрядов судов или эскадр, применяя смелые, удачные или новаторские тактические приёмы, побеждали противника малыми силами. Пример тому – успешный бой 18-пушечного брига «Меркурий» (102 члена экипажа) под командованием капитан-лейтенанта Александра Ивановича Казарского с двумя турецкими кораблями (100 и 70 орудий, 1500 человек команды) в предыдущую войну с Турцией в 1829 году. Поэтому неизвестно, чем бы закончилось морское сражение флотов на Чёрном море в 1854 году, если бы оно состоялось – возможно даже, отходом неприятелей в Босфор или к Варне. 

Вполне можно согласиться с моряками-черноморцами и оценивать приказ Главнокомандующего А.С. Меншикова о затоплении превосходных боевых кораблей как преступный и не соответствовавший боевому применению флота.

Примечания

1. См. номера газеты «Portfolio» за 1830-е – 1840-е годы.
2. Эвксин – Понт Эвксинский (Pontos Euxeinos) – древнегреческое название Чёрного моря.
3. Вице-адмирал Лясисс (Ласюсс) не встречается в списках адмиральского и вице-адмиральского состава французского флота. Возможно, автор письма Андрей Никонов, находившийся в марте 1853 года в Тулоне, неверно записал фамилию командующего эскадрой.
4. Эти выводы представлены в публикации: Лихачев И.Ф. Роль Черноморского флота в Крымскую войну и затопление наших военных судов в Севастопольской бухте в 1854 г. [Не было разрешено петерб. цензурой] / [И. Лихачев]. – Б.м. [1901]. 13 с. [44].

Список литературы

1. Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829-1864 гг. Политика, война, дипломатия. М.: Издательский дом «Рубежи XXI», 2009. 560 с.
2. Архив внешней политики Российской Империи (АВПРИ). Ф. 149. Турецкий стол. Оп. 502 а. Д. 4502. Л. 4об.
3. АВПРИ. Ф. 149. Оп. 502 а. Д. 4502. Л. 1–1об. От 14 мая 1843 года.
4. АВПРИ. Ф. 149. Оп. 502 а. Д. 4502. Л. 4. От 18 мая 1843 года.
5. Мартенс Ф.Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 11. Трактаты с Англией. 1801-1831. Санкт-Петербург: типография Министерства путей сообщения (А. Бенке), 1895. 492 с.
6. Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ). Ф. 19. Оп. 4. Д. 373. Выдержки из газеты «Portfolio».
7. Бушуев С.К. Англо-русский инцидент со шхуной «Wixen» // Красный архив: исторический журнал. 1940, т. 5(102). М., 1940.
8. Spenser Ed. Travels in the Western Caucasus, including а tour through Imeretia, Mingrelia, Turkey, Moldavia, Galicia, Silesia and Moravia, in 1836. V. 1. London: Colburn, 1838. 399 p.
9. Российский государственный архив Древних Актов (РГАДА). Ф. 1. Оп. 2. Д. 79. Секретные пакеты. Л. 269–281об.
10. РГАДА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 79. Секретные пакеты. Л. 281об.–282.
11. РГАДА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 79. Л. 285–285 об.
12. РГА ВМФ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 1. Л. 86–98.
13. РГА ВМФ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 1. Л. 70.
14. РГА ВМФ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 1. Л. 107, 120–121об.
15. Государственный архив Российской Федерации. Ф. 722. Оп. 1. Д. 199. Л. 18–18об., 194–195.
16. Милютин Д.А. Воспоминания. 1843–1856. М.: Изд. ТРИТЭ; Российский Архив, 2000. 534 с.
17. В виду крымской войны. Заметки дипломата при Петербургском и Лондонском дворах. 1852– 855 // Русская старина. Т. 54. Вып. 4-6. 1887.
18. РГА ВМФ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 2. Л. 135–136об.
19. Виноградов В.Н. Британский лев на Босфоре. М.: Наука, 1991. 159 с.
20. РГА ВМФ. Ф. 243. Оп 1. Д. 5413. Л. 7–7об., 48.
21. Материалы для истории Крымской войны и обороны Севастополя. [Вып. 1]: сборник, издаваемый Комитетом по устройству Севастопольского музея / под ред. Н. Дубровина. Санкт-Петербург: Тип. Департамента уделов, 1871-1874. 1195 с.
22. РГА ВМФ. Ф. 19. Оп. 4. Д. 352. Л. 91–92.
23. Материалы для истории Крымской войны и обороны Севастополя. [Вып. 2]: сборник, издаваемый Комитетом по устройству Севастопольского музея / под ред. Н. Дубровина. Санкт-Петербург: Тип. Департамента уделов, 1871-1874. 1195 с.
24. Жоли В. Ложь и действительность Восточной войны / Соч. Виктора Жоли, ред. бельг. журн. Санхо; Пер. С.Р. Санкт-Петербург: тип. А. Дмитриева, 1855. 172 с.
25. РГА ВМФ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 4. Л. 67 об., 138–138об., 171.
26. РГА ВМФ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 31. Л. 3об.–5.
27. РГА ВМФ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 27–32.
28. РГА ВМФ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 31. Л. 5.
29. РГА ВМФ. Ф. 19. Оп. 4. Д. 350. Л. 56–57.
30. РГА ВМФ. Ф. 920. Оп. 9. Д. 50. Л. 8, 11.
31. РГА ВМФ. Ф. 41. Оп. 1. Д. 30. Л. 37об.
32. РГА ВМФ. Ф. 19. Оп. 4. Д. 350. Л. 52–57об. Подлинники.
33. Милютин Д.А. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина, 1856-1860 / Под ред. Л.Г. Захаровой. М.: Росспэн, 2004. 558 с.
34. РГА ВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 5962. Л. 19–19об., 20–22, 27.
35. РГА ВМФ. Ф. 164. Оп. 1. Д. 170. Л. 22–23, 25.
36. РГА ВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 5961. Л. 1–3, 13–14.
37. РГА ВМФ. Ф. 920. Оп. 9. Д. 109. Л. 11.
38. РГА ВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 5850.
39. РГА ВМФ. Ф. 920. Оп. 9. Д. 109. Л. 25. 28.
40. РГА ВМФ. Ф. 920. Оп. 9. Д. 120. Л. 1–8.
41. РГА ВМФ. Ф. 920. Оп. 9. Д. 102. Л. 1–44.
42. РГА ВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 6116. Л. 66.
43. РГА ВМФ. Ф. 920. Оп. 9. Д. 99. Л. 24–26.
44. РГА ВМФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 247.

Информация об авторе

Гребенщикова Галина Александровна, доктор исторических наук, академик РАЕН, заведующая Лабораторией истории флота и мореплавания Санкт-Петербургского государственного морского технического университета, Санкт-Петербург, Российская Федерация.

Автор-корреспондент

Гребенщикова Галина Александровна, e-mail: galina_gre@bk.ru

OBJECTIVE HISTORY

Original Paper

The Sinking of Black Sea Fleet Ships Off Sevastopol in 1854–1855: 

Forced Necessity or War Crime? 

Galina Al. Grebenshchikova ¹

¹ Saint-Petersburg State Marine Technical University, 

Saint-Petersburg, Russian Federation,

ORCID: https://orcid.org/0000-0002-5925-334X, e-mail: galina_gre@bk.ru

Abstract: 

This article, using primarily documentary sources, presents and analyzes the events leading to the Crimean War of 1853–1856 and the signing of the Treaty of Paris. It emphasizes that the outcome of the campaign was largely determined by a combination of military, political, strategic, and personal factors among those involved in those dramatic events. Specifically, the indecisiveness and political shortsightedness of Emperor Nicholas I, his rejection of Admiral M.P. Lazarev's meticulous and well-thought-out plans, and the appointment of Prince A.S. Menshikov as Commander-in-Chief of the naval and land forces in Crimea led to Russia's military defeat and the destruction of the entire Black Sea Fleet. New archival materials have allowed us to construct a more complete picture of the ship-salvage operations at Sevastopol Roads in 1856–1861.

Keywords: Treaty of Adrianople, Russia's naval policy on the Eastern coast, England's actions in the Caucasus, plans for operations on the Bosphorus, Black Sea Straits, Crimean (Eastern) War 1853–1856, Battle of Sinop in 1853, defense of Sevastopol, sinking of ships in Sevastopol, Treaty of Paris in 1856, ship-raising and diving operations, Russian merchants, Black Sea Fleet, Monument to the Sunken Ships, Nicholas I, Shamil, M.R. Lazarev, A.S. Menshikov, V.A. Kornilov, A.B. Aslanbegov, A.F. Orlov, P.A. Telyatnikov, Queen Victoria, John Gowan

References

Information about the author 

Galina Al. Grebenshchikova, Dr. Sci. (History), Head of Fleet and Navigation’s History Laboratory of the Saint-Petersburg’s State Marine University, Academic of Russian Natural Sciences Academia, St. Petersburg, Russian Federation.

Corresponding author

Galina Al. Grebenshchikova, e-mail: galina_gre@bk.ru    

Nauka. Obŝestvo. Oborona. 2026. Vol. 14, no. 1. P. 5–5.