Наука. Общество. Оборона. 2026. Т. 14. № 3. С. 00–00. 

Nauka. Obŝestvo. Oborona. 2026. Vol. 14, no. 3. P. 00–00.

УДК: 070(=161.1)(100)"1920/1940":330.8(47+57)

DOI: 10.24412/2311-1763-2026-3-00-00

Поступила в редакцию: 22.05.2026 г.

Опубликована: 24.07.2026 г.

Submitted: May 22, 2026

Published online: July 24, 2026 

Для цитирования: Прокопенко И.С. Журналистика Русского зарубежья и советский экономический эксперимент: интерпретации НЭПа, индустриализации и военной мобилизации 1920–1940-х гг. // Наука. Общество. Оборона. 2026. Т. 14, №3(48). С. 00-00. 

https://doi.org/10.24412/2311-1763-2026-3-00-00.

For citation: Prokopenko I.S. Journalism of Russia Abroad and the Soviet Economic Experiment: Interpretations of the NEP, Industrialization and Military Mobilization in the 1920s–1940s. – Nauka. Obŝestvo. Oborona = Science. Society. Defense. Moscow. 2026;14(3):00-00. (In Russ.). 

https://doi.org/10.24412/2311-1763-2026-3-00-00.

Благодарности: Научному руководителю М.Л. Галас, доктору исторических наук, доценту, Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации.   

Acknowledgements: To the scientific supervisor Marina L. Galas, Dr. Sci. (History), Assoc. Prof., Financial University under the Government of the Russian Federation. 

Конфликт интересов:  О конфликте интересов, связанном с этой статьей, не сообщалось.

Conflict of Interest: No conflict of interest related to this article has been reported.

    

© 2026 Автор(ы). Статья в открытом доступе по лицензии Creative Commons (CC BY). https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/ 

© 2026 by Author(s). This is an open access article under the Creative Commons Attribution International License (CC BY)

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Оригинальная статья

ЖУРНАЛИСТИКА РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ 

И СОВЕТСКИЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ: 

ИНТЕРПРЕТАЦИИ НЭПа, ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ И ВОЕННОЙ МОБИЛИЗАЦИИ 1920–1940-х гг.

Прокопенко Игорь Станиславович ^{1, 2}

 ¹ ООО «Телеканал РЕН ТВ»,

г. Москва, Российская Федерация,

ORCID:  https://orcid.org/0009-0007-3405-0558, e-mail: 7434673@mail.ru 

 ² Московский педагогический государственный университет,

г. Москва, Российская Федерация,

ORCID:  https://orcid.org/0009-0007-3405-0558, e-mail: 7434673@mail.ru 

Аннотация: 

Статья посвящена исследованию отражения советского экономического развития 1920–1940-х гг. в журналистике Русского зарубежья. В центре внимания находятся эмигрантские интерпретации НЭПа, индустриализации, становления плановой экономики и военной мобилизации СССР. Актуальность исследования определяется необходимостью рассматривать советский экономический эксперимент не только через партийно-государственные документы, статистику и официальную прессу, но и через внешнюю русскую интеллектуальную среду, находившуюся за пределами советской информационной системы. Методологическую основу статьи составляют историко-сравнительный подход, элементы дискурс-анализа, проблемно-хронологический метод и методы истории журналистики. Показано, что журналистика Русского зарубежья не была единым антисоветским голосом. В ней сосуществовали монархические, либеральные, социалистические, сменовеховские, евразийские и научно-аналитические подходы. Установлено, что в 1920-е гг. НЭП воспринимался эмигрантской прессой как противоречивый хозяйственный компромисс, связанный с кризисом политики «военного коммунизма» и возможной эволюцией советской системы. В 1930-е гг. индустриализация вызвала усложнение оценок: критика насилия, централизации и социальной цены модернизации стала сочетаться с признанием промышленного роста СССР. В годы Великой Отечественной войны мобилизационная экономика изменила тональность эмигрантских интерпретаций, поскольку плановая система показала способность к предельной концентрации ресурсов. Сделан вывод, что эмигрантская печать фиксировала не только политическое неприятие советского строя, но и постепенное признание его хозяйственной дееспособности. Научная новизна статьи состоит в рассмотрении журналистики Русского зарубежья как самостоятельного канала интерпретации советского экономического эксперимента и как источника по истории международного восприятия СССР.

Ключевые слова: Русское зарубежье, эмигрантская журналистика, НЭП, индустриализация, плановая экономика, мобилизационная экономика, советская модернизация, Русский мир, «философский пароход», журналистика Русского зарубежья, антибольшевистская печать, советская экономика, советская наука, «военный коммунизм», коллективизация, будущее России, эмигрантская критика, либеральная публицистика, плановое хозяйство, советский экономический эксперимент, пятилетки, Н.А. Вознесенский

ВВЕДЕНИЕ

История экономического развития Советской России и СССР 1920–1940-х гг. обычно рассматривается через партийно-государственные решения, статистику, хозяйственные планы, советскую прессу и документы органов управления. Такой подход закономерен, поскольку именно государство стало главным субъектом экономического переустройства. Но он не дает полного представления о том, как советский экономический эксперимент воспринимался за пределами самой советской системы.

В этом отношении журналистика Русского зарубежья представляет особый исследовательский интерес. Она существовала вне прямого контроля советской цензуры и фиксировала иной взгляд на НЭП, индустриализацию, становление плановой экономики, коллективизацию, военную мобилизацию и развитие военно-промышленного комплекса. Эмигрантская печать не только критиковала советскую власть. Она наблюдала, сравнивала, спорила и формировала собственное поле интерпретации преобразований, происходивших в СССР. Русское зарубежье 1920–1940-х гг. не было единым политическим лагерем. В его составе действовали монархические, либеральные, социалистические, сменовеховские, евразийские, религиозно-философские и научно-аналитические направления. Поэтому эмигрантскую реакцию нельзя сводить к простой формуле антисоветской критики. Одни издания видели в НЭПе временное отступление большевиков под давлением хозяйственного кризиса. Другие воспринимали его как признак того, что советская система вынуждена считаться с экономической реальностью.

В современных исследованиях Русское зарубежье все чаще понимается как пространство сохранения идентичности, исторической памяти и политического высказывания. С.В. Гузенина и В.Ф. Томилин связывают проблематику России и Русского зарубежья с концепцией «Русского мира», где зарубежная русская среда включается в поле культурной и исторической преемственности [8]. В данной статье этот подход важен как методологическая рамка: эмигрантская журналистика рассматривается как часть русского интеллектуального пространства вне советской государственности.

Д. Стейла, анализируя феномен «философского парохода», показывает, что высылка интеллектуалов в 1922 г. не только изменила личные судьбы изгнанных мыслителей, но и усилила культурную активность русской эмиграции в Европе [23]. Этот вывод помогает понять природу эмигрантской прессы. Она была не случайной реакцией на политическое поражение, а способом продолжения разговора о России, ее будущем, праве, государственности, хозяйстве и культуре.

Научная разработка темы Русского зарубежья также имеет собственную динамику. С.Я. Сущий показывает, что с 1990-х гг. исследования русских за пределами России прошли путь от крупных обобщений к более детальным журнальным публикациям, где уточнялись география, проблематика и исследовательские ракурсы [19]. М.О. Баронова, рассматривая феномен трех «волн», позволяет отделить первую послереволюционную эмиграцию от более поздних процессов [2]. В данной статье основное внимание сосредоточено именно на первой волне, поскольку речь идет о реакции современников на еще незавершенный советский проект.

В 1920-е гг. эмигрантская журналистика чаще видела в советской экономической политике признак системного кризиса. НЭП воспринимался как вынужденный компромисс после последствий «военного коммунизма». В 1930-е гг. оценки стали сложнее: индустриализация, несмотря на жесткость методов и социальную цену, создавала новую промышленную реальность. К 1940-м гг. военная мобилизация еще сильнее изменила тональность обсуждений.

Цель статьи состоит в выявлении особенностей отражения экономического развития Советской России и СССР 1920–1940-х гг. в журналистике Русского зарубежья. Для достижения этой цели рассматривается Русское зарубежье как транснациональная журналистская и интеллектуальная среда, раскрываются оценки НЭПа, индустриализации и плановой экономики, а также определяется, как военная мобилизация СССР изменила тональность эмигрантских интерпретаций.

РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ КАК ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ И ЖУРНАЛИСТСКАЯ СРЕДА

Русское зарубежье 1920–1940-х гг. следует рассматривать не только как совокупность эмигрантских общин, возникших после революции и Гражданской войны. Это была особая социальная, политико-правовая и культурная среда. В ней сохранялись представления о России вне советской государственности. Поэтому журналистика Русского зарубежья выполняла не только информационную функцию. Она становилась способом общественной самоорганизации, политического высказывания и интеллектуального наблюдения за процессами, происходившими в СССР.

В монографии М.Л. Галас Русское зарубежье раскрывается через правовой статус, социально-экономическую и идеологическую адаптацию эмигрантов, беженцев и ремигрантов в 1920–1940-х гг. Автор показывает, что российская эмиграция существовала в условиях чужой государственности и была вынуждена вырабатывать собственные механизмы защиты интересов и взаимодействия со странами пребывания [10]. Для настоящего исследования этот вывод важен тем, что эмигрантская печать предстает не внешним комментарием о советской России, а частью системы самосохранения Русского зарубежья.

Периодика была связана с повседневной жизнью эмиграции, ее правовыми трудностями, политическими надеждами и внутренними конфликтами. В газетах, журналах, обзорах и публичных выступлениях обсуждались не только новости из Советской России, но и вопросы будущего государственного устройства, собственности, труда, образования, армии и экономической модели. Поэтому оценки НЭПа, индустриализации и планового хозяйства нельзя отделять от положения самих эмигрантов. Экономические суждения часто продолжали разговор о праве, возвращении, идентичности и политической субъектности.

Эта связь заметна и в работах М.Л. Галас о репатриационной политике России и СССР. В исследовании о трудовых мигрантах, ремигрантах и квази-возвращении граждан СССР после Второй мировой войны показано, что проблема возвращения, правовой принадлежности и адаптации сохраняла значение на протяжении всего рассматриваемого периода [9]. Для эмигрантской журналистики это означало постоянное присутствие выбора между сохранением зарубежной русской субъектности и возможностью возвращения в изменившуюся страну.

Русское зарубежье не имело единой идеологической линии. Внутри него сосуществовали монархические, либеральные, социалистические, сменовеховские, евразийские, правовые и научно-аналитические направления. Их отношение к советской власти различалось не только степенью критичности, но и способом анализа. Для одних авторов НЭП был тактическим маневром большевиков. Для других он открывал возможность хозяйственной нормализации. Для третьих индустриализация становилась признаком восстановления государственной мощи России, пусть и в идеологически чуждой форме.

Основные различия в эмигрантских оценках можно свести к нескольким позициям:

• антибольшевистская печать связывала советскую экономику с насилием и разрушением собственности;

• либеральные авторы выделяли противоречие между рыночными элементами НЭПа и партийной монополией;

• социалистические издания анализировали социальную цену преобразований;

• сменовеховские и евразийские круги искали в советской модернизации признаки государственного возрождения;

• научно-аналитическая публицистика стремилась отделить идеологическую полемику от оценки реальных результатов.

Политическая неоднородность Русского зарубежья хорошо видна в исследованиях первой эмиграции. Ю.И. Кривоносов рассматривает ее как среду переоценки ценностей, где политическая деятельность, дипломатические контакты и личные биографии были связаны с поиском новых оснований для понимания России после революции [12]. В этом контексте эмигрантская журналистика выступала площадкой пересмотра прежних политических представлений.

Институциональная сторона также имела значение. Е.М. Миронова на материале представительства Совета послов в Болгарии показывает, что структуры Русского зарубежья сохраняли элементы небольшевистской дипломатии и стремились поддерживать политико-правовое присутствие дореволюционной России за пределами советской власти [13]. Журналистика действовала рядом с организациями, представительствами и союзами, поэтому отражала не только частные мнения, но и интересы разных эмигрантских групп.

Русское зарубежье не ограничивалось европейскими центрами. П.Э. Подалко рассматривает «японскую ветвь» как особый вариант существования «другой России» на Востоке [15]. О.А. Устинов на примере русской эмиграции в Индии показывает ее как самостоятельный социокультурный феномен с собственной географией, составом и механизмами адаптации [21]. Эти работы позволяют видеть Русское зарубежье как многоцентровую среду.

Дальневосточная эмиграция формировала и собственные дискурсы. С.И. Якимова рассматривает ее через систему дискурсивных практик, то есть как особый способ говорения о России, власти, памяти и идентичности [22]. Правовая мысль дополняла эту картину: В.П. Пономарева показывает, что юристы Русского зарубежья воспринимали советскую теорию права как новый и спорный феномен, связанный с изменением природы государства после революции [16].

Следовательно, журналистика Русского зарубежья была полем спора, а не единым голосом эмиграции. Ее оценки советской экономики зависели от политического направления, страны пребывания, социального состава аудитории и отношения к будущему России. Поэтому дальнейший анализ НЭПа и индустриализации требует типологизации эмигрантских интерпретаций. Эта логика будет представлена в таблице 1.

НЭП В ЭМИГРАНТСКОЙ ЖУРНАЛИСТИКЕ: МЕЖДУ КРИТИКОЙ РЕЖИМА И ПРИЗНАНИЕМ ХОЗЯЙСТВЕННОГО КОМПРОМИССА

Переход к новой экономической политике стал для Русского зарубежья одним из первых поводов пересмотреть представления о советской власти. НЭП воспринимался не только как хозяйственная мера. В эмигрантской журналистике он сразу получил политический смысл, поскольку означал отказ от наиболее жестких практик «военного коммунизма» и частичное возвращение товарно-денежных отношений. Для значительной части эмигрантской печати НЭП был доказательством того, что большевистская власть столкнулась с пределами революционного эксперимента. Этот переход связывался с хозяйственным истощением страны, крестьянским недовольством и невозможностью продолжать курс прямого принуждения. Но реакция не была единой. Антибольшевистские издания видели в НЭПе вынужденное отступление режима. Либеральные авторы чаще обращали внимание на возвращение элементов рынка. Социалистическая периодика оценивала социальную цену компромисса и его влияние на положение трудящихся.

Эта неоднородность хорошо прослеживается в исследовании Е.В. Веретенниковой, посвященном НЭПу в социалистической и либеральной периодике Русского зарубежья. Автор показывает, что теоретики эмиграции внимательно следили за событиями в России, а фигуры П.Н. Милюкова, П.Б. Струве, С.Н. Прокоповича, Е.Д. Кусковой и В.М. Чернова делали эмигрантскую оценку НЭПа самостоятельным направлением политико-экономического анализа [5]. Для данной статьи этот вывод важен тем, что речь идет не о простой реакции на советские решения, а о споре о будущем России.

НЭП соединял элементы, которые плохо согласовывались друг с другом. Сохранялась политическая монополия большевистской партии, но хозяйственная практика допускала рынок, частную инициативу, торговлю, кооперацию, концессии и кредитные отношения. Для эмигрантской журналистики это противоречие было ключевым. В нем видели либо начало эволюции режима, либо временный маневр, за которым могло последовать новое ужесточение. НЭП входил в спор о природе советской власти. Эмигрантские издания задавали вопросы, на которые советская пресса отвечала иначе: может ли рынок существовать внутри однопартийной системы, является ли НЭП переходом к нормальному хозяйству или способом удержания власти, возможна ли хозяйственная либерализация без политических свобод. Отсюда возникали устойчивые линии интерпретации: НЭП как признание провала «военного коммунизма», как временная тактика большевиков, как ограниченная нормализация, как возможная эволюция советской системы и как соединение рынка с партийным контролем.

Значение НЭПа усиливалось тем, что советская печать создавала собственную версию происходящего. В официальном дискурсе новая экономическая политика подавалась как управляемый этап социалистического строительства. С.Н. Гладышева, обращаясь к теме советской печати в зеркале публицистики Русского зарубежья 1920–1940-х гг., фиксирует важный ракурс: советская журналистика становилась для эмигрантских авторов не только источником сведений, но и объектом критики [11].

Эмигрантская критика не всегда означала отрицание хозяйственных результатов. В более аналитических текстах появлялось понимание, что советская власть сумела использовать НЭП для частичного восстановления разрушенной экономики. Но это признание не снимало главного вопроса. Для эмиграции оставалось принципиальным, может ли хозяйственное оживление быть устойчивым без политической свободы, независимого суда и гарантий собственности.

Проблема советской экономики не исчезла и в последующих эмигрантских волнах. Н. М. Байбатырова показывает, что критика советской экономики сохранялась в эмигрантской печати как отдельная линия политической полемики [1]. В данной статье этот источник используется только как историографический мостик, поскольку основные вопросы были заданы первой волной. Переход от НЭПа к индустриализации сделал эти вопросы острее. Разные модели эмигрантской интерпретации представлены в таблице 1.

Таблица 1

Основные модели интерпретации НЭПа и индустриализации 

в журналистике Русского зарубежья

ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ И ПЛАНОВАЯ ЭКОНОМИКА В МЕДИЙНОМ ДИСКУРСЕ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ

Переход от НЭПа к индустриализации изменил предмет эмигрантского наблюдения. В 1920-е гг. журналистика Русского зарубежья спорила о пределах хозяйственного компромисса. В конце десятилетия в центре оказалась другая модель: планирование, принуждение, ускоренное промышленное строительство и подчинение экономики политическим задачам. Свертывание НЭПа воспринималось эмигрантской печатью как отказ от относительной хозяйственной гибкости. Рыночные элементы, торговля и частичная самостоятельность уступали место пятилетним планам, коллективизации, тяжелой промышленности и административному управлению. Для эмигрантских авторов это было не просто изменение курса. Это был ответ на вопрос, каким способом советская власть намерена удерживать страну и перестраивать ее будущее.

Н. Верт рассматривает 1920-е и 1930-е гг. как переход от послереволюционного восстановления к формированию сталинской системы, где экономика все теснее связывалась с политическим контролем, коллективизацией и созданием нового типа государства [6]. Для анализа эмигрантской журналистики этот контекст важен тем, что зарубежные авторы видели не отдельные хозяйственные меры, а изменение всего политико-экономического режима.

Однако оценки не сводились только к осуждению. Эмигрантская журналистика фиксировала насилие, административный нажим, разрыв с крестьянской экономикой, ухудшение быта и идеологизацию труда. Но часть авторов одновременно понимала, что создается новая промышленная база. Во второй половине 1930-х гг. результаты первых пятилеток уже нельзя было игнорировать.

Дж. Боффа, анализируя советский путь к статусу мировой державы, подчеркивает противоречивость этого рывка: создание мощной индустрии и развитие науки сочетались с высокой социальной ценой [4]. Этот вывод хорошо соотносится с изменением эмигрантской оптики. Критика методов сохранялась, но рядом с ней появлялось признание индустриального усиления СССР. Советская печать конструировала иной образ происходящего. Индустриализация подавалась как движение к будущему, победа планового начала, созидание новой техники и нового человека. Официальный язык был насыщен образами стройки, героического труда, соревнования и борьбы с отсталостью. Эмигрантская печать видела в этом не только пропаганду, но и симптом: советская власть создавала вокруг хозяйственного проекта мобилизационный миф.

Плановая экономика становилась предметом журналистской полемики. Для антибольшевистских авторов она подтверждала диктаторский характер системы. Для либеральной публицистики планирование связывалось с подавлением частной инициативы. Социалистическая печать обращала внимание на положение рабочих и разрыв между официальной риторикой и практикой административного давления.

Р.А. Белоусов рассматривает плановое управление как систему согласования целей, ресурсов, отраслей и управленческих решений [3]. Для эмигрантской журналистики такая система выглядела двояко: как угроза свободе хозяйственной жизни и как механизм концентрации ресурсов. Особое место занимала научно-техническая сторона индустриализации. Проект РГГУ «Советская наука как индустрия» связывает советскую науку с кадрами, инфраструктурой и управленческими практиками 1920-1970-х гг. [18]. Поэтому эмигрантские оценки касались не только фабрик, но и нового механизма подготовки технической элиты.

Е.В. Туфанов и И.Н. Карпенко показывают, что партийно-государственная система управления в 1920-1940-е гг. выступала механизмом реализации советской политики на региональном уровне [20]. В эмигрантском восприятии это усиливало мысль о том, что индустриализация была не только хозяйственным рывком, но и укреплением власти. К концу 1930-х гг. СССР все чаще рассматривался как жесткое, мобилизационное, но уже индустриальное государство.

ВОЕННАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ И ПЕРЕОЦЕНКА СОВЕТСКОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ В 1940-е гг.

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. стала для советской экономической модели испытанием, изменившим ее внешнее восприятие. До 1941 г. эмигрантская журналистика чаще описывала плановое хозяйство через принуждение, централизацию и подчинение экономики политической воле. В годы войны эта критика сохранилась, но рядом с ней появился иной мотив: СССР оказался способен выдержать противостояние, где решали не только армия, но и промышленность, транспорт, труд, снабжение и управление.

К началу войны советская экономика уже отличалась от хозяйства периода НЭПа. Индустриализация создала тяжелую промышленность, расширила машиностроение, усилила оборонное производство и подготовила аппарат управления, способный работать в режиме чрезвычайной концентрации ресурсов. Эмигрантская печать, ранее видевшая в советской модернизации прежде всего насильственный эксперимент, столкнулась с ее военно-прикладным результатом.

В нашей книге о Н.А. Вознесенском подчеркивается, что Вознесенский был одним из ключевых организаторов плановой экономики СССР в годы войны и послевоенного восстановления. Автор книги связывает его роль с мобилизацией ресурсов, деятельностью Госплана и управлением военным хозяйством [17]. Для данной статьи это подтверждает тезис о том, что советская мобилизационная модель имела конкретный управленческий центр и опиралась на специалистов, способных переводить планирование в оперативное управление.

Война потребовала не обычного роста производства, а перестройки хозяйственных связей. Промышленность работала при потере территорий, разрушении коммуникаций, эвакуации предприятий и резком изменении структуры спроса. Н.А. Вознесенский в работе «Военная экономика СССР в период Отечественной войны» связывал войну с коренной перестройкой народного хозяйства [7]. В его изложении производство и распределение подчинялись задачам победы, а план, ресурс и политическое решение соединялись в единую систему.

Для эмигрантской журналистики такая перестройка имела двойственный смысл. С одной стороны, она подтверждала опасения перед сверхцентрализованной экономикой. С другой стороны, именно централизация позволила перераспределять ресурсы, перемещать производства, подчинять тыл фронту и сохранять управляемость в условиях катастрофического давления.

Особое значение имела эвакуация промышленности. Перемещение предприятий, оборудования, кадров и производственных цепочек на восток показывало, что плановая система не сводилась к кабинетному распределению цифр. Ю.Ф. Пивоваров в рецензии на седьмой том издания «Великая Отечественная война 1941-1945 годов», отмечает значение анализа оборонной промышленности, мобилизации экономики и эвакуации. При этом, как отмечает В.Г. Кикнадзе в рецензии на сборник «Важнейшие документы войны: Свердловская область: [сборник архивных документов]» (Екатеринбург, 2025), высочайший уровень управленческих компетенций был показан руководителями регионального уровня, куда осуществлялась эвакуация промышленных предприятий. Прежде всего Урала, где в условиях тотального дефицита времени и ресурсов, необходимости прямо с колес включать в производственный оборот эвакуируемые заводы на предприятиях Свердловской области удалось наладить эффективную систему массового изготовления танков и орудий, минометов и самоходных артиллерийских установок, а еще снарядов, мин и патронов, столь необходимых воинам Красной армии. Чрезвычайно сложная обстановка военного лихолетья потребовала от первых лиц региона как значительных аналитических способностей и умения быстро ориентироваться в постоянно меняющейся обстановке, так и решительности и смелости, ведь за каждым принимаемым ими решением стояла поистине громадная ответственность [14]. Такой подход показывает войну как экономическую и управленческую трансформацию, а не только как фронтовое противостояние.

Эмигрантская пресса не стала единодушно просоветской. Многие авторы по-прежнему критиковали партийную диктатуру, репрессии, отсутствие политических свобод, принудительный труд и закрытость информации. Но война изменила масштаб оценки: советская модель стала восприниматься как жесткая, мобилизационная, но дееспособная система. Военный период стал границей в восприятии советского экономического эксперимента. Эта динамика представлена в таблице 2.

Таблица 2

Динамика изменения оценок СССР 

в журналистике Русского зарубежья 1920–1940-х гг.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Проведенный анализ показывает, что журналистика Русского зарубежья не сводилась к антисоветской публицистике. Эмигрантская печать сохраняла критическую дистанцию к советской власти, но внутри этой дистанции существовали разные уровни анализа: политический, правовой, социальный, экономический и культурный.

В 1920-е гг. НЭП воспринимался как симптом кризиса большевистского проекта и как знак того, что политика «военного коммунизма» не могла обеспечить устойчивое хозяйственное развитие. Вместе с тем эмигрантская журналистика видела в НЭПе не только поражение власти, но и вопрос о возможной эволюции советской системы. Главным противоречием оставалось соединение хозяйственной гибкости с политической монополией. Индустриализация изменила эту оптику. Пятилетки, коллективизация, дисциплинарное управление трудом и отказ от хозяйственной самостоятельности усилили критику советской модели. Однако к концу 1930-х гг. стало трудно отрицать появление новой промышленной базы, оборонного производства, технических кадров и инфраструктуры планирования. Поэтому неприятие методов постепенно сочеталось с признанием отдельных результатов.

Военный период стал решающим испытанием. Плановая и мобилизационная экономика проявила способность к чрезвычайной концентрации ресурсов, эвакуации предприятий, перестройке промышленности и снабжению фронта. Для эмигрантской печати это создавало сложную ситуацию: модель, критикуемая за несвободу, показала функциональную устойчивость. Журналистика Русского зарубежья позволяет увидеть советскую модернизацию не только изнутри советского проекта. Она раскрывает внешний русский взгляд на НЭП, индустриализацию и военную мобилизацию, поэтому выступает самостоятельным источником по истории советской экономики и международного восприятия СССР.

Список литературы

1. Байбатырова Н.М. Проблемы советской экономики в изданиях Народно-трудового союза российских солидаристов «третьей волны» русской эмиграции // Коммуникативная культура: история и современность: материалы XIII Всероссийской научно-практической конференции с международным участием. 26 октября 2023 г. – Новосибирск: ИПЦ НГУ, 2023. С. 54-60. DOI: 10.25205/978-5-4437-1553-7-54-60.
2. Баронова М.О. Феномен трех «волн» русского зарубежья в науке о культуре // Культура и образование: научно-информационный журнал вузов культуры и искусств. 2023. № 1 (48). С. 17-26. DOI: 10.2441/2310-1679-2023-148-17-26.
3. Белоусов Р.А. Исторический опыт планового управления экономикой СССР. Москва: Мысль, 1983. 319 с.
4. Боффа Дж. СССР: от разрухи к мировой державе. Советский прорыв / пер. с итал. И.Б. Левина, С.К. Дубинина. Москва: Алгоритм, 2015. 224 с.
5. Веретенникова Е.В. Новая экономическая политика в социалистической и либеральной периодике Русского Зарубежья двадцатых годов XX века. Автореферат … дисс. канд. ист. наук. Ростов-на-Дону, 2005.  28 с.
6. Верт Н. История советского государства. 1900–1991 / пер. с фр. Москва: Прогресс; Прогресс-Академия, 1992. 480 с.
7. Вознесенский Н.А. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. Москва: Госполитиздат, 1948. 192 с.
8. Гузенина С.В., Томилин В.Ф. Россия и русское зарубежье в контексте концепции «Русского мира» // ПОИСК: Политика. Обществоведение. Искусство. Социология. Культура. 2020. № 6 (83). С. 89-98. EDN: HSYXLE
9. Галас М.Л. «Чужие среди своих»… Репатриационная политика России (СССР) в 1920–1940-е гг.: адаптация трудовых мигрантов и ремигрантов; квази-возвращение граждан СССР и приравненных к ним лиц после Второй мировой войны. Москва: Прометей, 2021. 454 с.
10. Галас М.Л. Россия, которая «самой себе была Лигой Наций». Правовой статус, политическая, социально-экономическая, идеологическая адаптация российских эмигрантов, беженцев, ремигрантов в 1920–1940-х гг.  Москва: Прометей, 2021. 584 с.
11. Гладышева С.Н. Советская печать в зеркале публицистики русского зарубежья. 1920–1940-х гг. // Журналистика в 2020 году: творчество, профессия, индустрия: сборник материалов международной научно-практической конференции. Москва, 2021. С. 566-567.
12. Кривоносов Ю.И. Идеология, дипломатия и политика: Русское зарубежье – переоценка ценностей // История науки и техники. 2020. № 2. С. 39-53. DOI: 10.25791/intstg.02.2020.1163.
13. Миронова Е.М. Представительство Совета послов русского зарубежья в Болгарии (1919–1940) // Петербургские славянские и балканские исследования. 2023. № 1 (33). С. 119-138.
14. Пивоваров Ю.Ф. Великая Отечественная война 1941–1945 годов: в 12 т. Т. 7: Экономика и оружие войны. Рецензия на книгу // Пространство и Время. 2014. № 4 (18). С. 263-265; Кикнадзе В.Г. «Высочайший уровень управленческих компетенций, показанных руководителями региона». Сборник документов о вкладе Свердловской области и уральцев в Великую Победу // Военно-исторический журнал. 2025. № 12. С. 110-111. EDN: GCAISA
15. Подалко П.Э. «Другая Россия» на Востоке: феномен так называемой «японской ветви» русской эмиграции // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2022. Т. 13. № 7 (117). DOI: 10.18254/S207987840022197-5.
16. Пономарева В.П. Советская теория права глазами юристов русского зарубежья // Вестник Ивановского государственного университета. Серия «Естественные, общественные науки». 2023. Вып. 3. С. 119-128.
17. Прокопенко И.С. Николай Вознесенский. Забытые уроки плановой экономики. Москва: АФК «Система»; Политическая энциклопедия, 2025. 423 с.
18. Советская наука как индустрия: кадры, инфраструктура, организационно-управленческие практики (1920–1970-е гг.). – Российский государственный гуманитарный университет [Сайт]. РНФ № 20-78-10095 / № 20-78-10095-П. Срок реализации: 2020-2022.
19. Сущий С.Я. Русские ближнего зарубежья в фокусе российской социологии: эволюция исследовательских подходов и ракурсов (1990–2020-е гг.) // Социологические исследования. 2024. № 7. С. 112-127. DOI: 10.31857/S0132162524070119.
20. Туфанов Е.В., Карпенко И.Н. Партийно-государственная система управления и реализация советской национальной политики в 1920–1940-е гг. (на материалах Северного Кавказа) // Вестник Калмыцкого университета. 2022. № 1 (53). С. 32-40. DOI: 10.53315/1995-0713-2022-53-1-32-40.
21. Устинов О.А. В поисках рая. Русская эмиграция в Индии в 20–40-е гг. XX в. // Вестник МГПУ. Серия «Исторические науки». 2024. № 3 (55). С. 75-89.
22. Якимова С.И. Дискурсы русского зарубежья Дальнего Востока. Хабаровск: Издательство ТОГУ, 2024. 177 с. EDN: LRNZPL
23. Steila Daniela. Russia Abroad: 100 Years After the "Philosophical Steamer" // RUDN Journal of Philosophy. 2022. Vol. 26. № 1. P. 7-14. DOI: 10.22363/2313-2302-2022-26-1-7-14.

Информация об авторе

Прокопенко Игорь Станиславович, заместитель генерального директора ООО «Телеканал РЕН ТВ»; соискатель учёной степени «кандидат исторических наук» по кафедре новейшей отечественной истории Московского педагогического государственного университета, г. Москва, Российская Федерация.

Автор-корреспондент

Прокопенко Игорь Станиславович, e-mail: 7434673@mail.ru

HISTORY OF ECONOMIC THEORIES, DOCTRINES, DOGMAS

Original Paper

Journalism of Russia Abroad and the Soviet Economic Experiment: 

Interpretations of the NEP, Industrialization and Military Mobilization in the 1920s–1940s

Igor S. Prokopenko ^{1, 2}

¹ REN TV Channel LLC,

Moscow, Russian Federation,

ORCID:  https://orcid.org/0009-0007-3405-0558, e-mail: 7434673@mail.ru

   ² Moscow State Pedagogical University, 

Moscow, Russian Federation,

ORCID:  https://orcid.org/0009-0007-3405-0558, e-mail: 7434673@mail.ru

Abstract: 

The article is devoted to the study of how Soviet economic development in the 1920s–1940s was reflected in the journalism of Russia Abroad. The focus is on emigrant interpretations of the New Economic Policy, industrialization, the formation of the planned economy, and the military mobilization of the USSR. The relevance of the study is determined by the need to examine the Soviet economic experiment not only through party and state documents, statistical data, and the official press, but also through the external Russian intellectual environment that existed outside the Soviet information system. The methodological basis of the article includes the historical-comparative approach, elements of discourse analysis, the problem-chronological method, and methods of the history of journalism. It is shown that the journalism of Russia Abroad was not a single anti-Soviet voice. Monarchist, liberal, socialist, Smenovekhovite, Eurasianist, and scholarly-analytical approaches coexisted within it. It is established that in the 1920s the New Economic Policy was perceived by the emigrant press as a contradictory economic compromise connected with the crisis of the policy of “war communism” and the possible evolution of the Soviet system. In the 1930s, industrialization led to more complex assessments: criticism of violence, centralization, and the social cost of modernization began to coexist with recognition of the industrial growth of the USSR. During the Great Patriotic War, the mobilization economy changed the tone of emigrant interpretations, since the planned system demonstrated its capacity for the extreme concentration of resources. The article concludes that the emigrant press recorded not only political rejection of the Soviet system, but also gradual recognition of its economic viability. The scientific novelty of the article lies in considering the journalism of Russia Abroad as an independent channel for interpreting the Soviet economic experiment and as a source for the history of the international perception of the USSR.

Keywords: Russia Abroad, emigrant journalism, New Economic Policy, industrialization, planned economy, mobilization economy, Soviet modernization, Russian World, "philosophers' ship", journalism of the Russian diaspora, anti-Bolshevik press, Soviet economy, Soviet science, "war communism", collectivization, the future of Russia, émigré criticism, liberal journalism, planned economy, Soviet economic experiment, five-year plans, N.A. Voznesensky

References

Information about the author 

Igor S. Prokopenko, Deputy General Director of REN TV Channel LLC; candidate for the academic degree of "Candidate of Historical Sciences" in the Department of Modern Russian History of the Moscow State Pedagogical University, Moscow, Russian Federation.

Corresponding author

Igor S. Prokopenko, e-mail: 7434673@mail.ru  

Nauka. Obŝestvo. Oborona. 2026. Vol. 14, no. 3. P. 00–00.